Чтение онлайн

Я не осмеливалась искушать судьбу и подать заявление в один из университетов Лиги Плюща, зато другие учебные заведения с претензией на элитарность были готовы принять меня с распростертыми объятиями. Члены приемных комиссий плакали, читая мое вступительное сочинение. Еще бы: я как следует постаралась вышибить из них слезу, вычурно и с пафосом написав о жестоких уроках, которые, несмотря на мой нежный возраст, успела преподать мне жизнь. В конце концов, мое имя и школа, из-за которой я его возненавидела, пробили мне дорогу в Уэслианский университет, где я подружилась с Нелл. Нелл – умница, красавица, «белая кость», чей острый язык не щадил никого, кроме меня. Именно она, а вовсе не убеленный сединами профессор, предложила мне сократить имя до «Ани» (ни в коем случае не «Энни», сказала она, слишком уж прозаично для такой пресыщенной особы, как ты). Изменив имя, я не собиралась бежать от прошлого, а, наоборот, шла к будущему, о котором, по всеобщему мнению, не могла и мечтать: стать Ани Харрисон.

Спенсер, воспользовавшись моментом, придвинулась ближе к столу и доверительно проговорила:

– Ненавижу, когда меня спрашивают, где я училась.

Я не разделяла подобных чувств. Напротив, мне хотелось, чтобы об этом знали все и могли оценить, как высоко я поднялась. Так что в ответ я сделала каменное лицо и пожала плечами, ясно дав понять, что не намерена заводить с ней дружбу только потому, что у нас общая альма-матер.

– А я вовсе не против. Это часть меня.

Спенсер вдруг спохватилась, что допустила непозволительную вольность, что здесь наши взгляды расходятся и с ее стороны было бы дерзко рассчитывать на единодушие. Она отодвинула стул чуть дальше, освободив мое личное пространство.

– Конечно. Я чувствовала бы то же самое, будь я на вашем месте.

– А еще я согласилась сниматься в документальном фильме, – сообщила я, тем самым дав понять, что вовсе не считаю ее последнюю реплику бестактной.

Спенсер покивала.

– Я как раз хотела спросить. Разумеется, они не могли обойтись без вас.

Я взглянула на швейцарские «Таг Хауер» на запястье. Люк уже год обещал подарить мне «Картье».

– На мой взгляд, тебе следует обязательно пройти стажировку, даже если не будут платить.

– А на что снимать квартиру? – спросила Спенсер.

Я перевела взгляд на «Шанель», висящую на спинке стула. При ближайшем рассмотрении оказалось, что швы на сумочке скоро расползутся. Богатое наследство. Деньги под опекой. Доброе имя, солидных размеров дом в Уэйне и ни цента, чтобы бросить попрошайке в метро.

– Устройся работать официанткой по вечерам. Да и не обязательно снимать жилье в Нью-Йорке, можно приезжать на поезде.

– Из Филадельфии? – Это был не вопрос, скорее, напоминание о том, что ей нужно добираться из другого штата. Как будто лишь идиотка могла предложить нечто подобное. От раздражения у меня закипело в груди.

– У нас были стажеры, которые ежедневно катались в Нью-Йорк из Вашингтона и обратно, – сухо проговорила я, глотнула кофе и склонила голову набок. – Отсюда до Филадельфии всего-то часа два на поезде.

– Кажется, да, – неуверенно пробормотала Спенсер.

Я была разочарована, что она быстро сдалась. А ведь все шло так замечательно.

Решив дать Спенсер возможность реабилитироваться, я неспешным движением поправила тонкую золотую цепочку на шее. Поверить не могу, что чуть не забыла о самом главном.

– Вы обручены? – Спенсер сделала квадратные глаза, заметив мою гордость: огромный сверкающий изумруд и два искристых бриллианта по бокам, вделанные в гладкий платиновый ободок. Кольцо принадлежало Люковой бабушке – ох, простите, Мамушке, – и после помолвки он предложил переставить камни на ободок, украшенный бриллиантами по периметру. «Мамин ювелир говорит, что теперь все девушки носят такие. Должно быть, новые веяния».

Именно поэтому я не стала переставлять камни. О нет, я носила кольцо именно так, как в свое время Мамушка. Одновременно строгое и роскошное, оно говорило само за себя: фамильная драгоценность. Мы не просто при деньгах, говорило оно, мы на них выросли.

Слегка отставив руку и растопырив пальцы, я полюбовалась на кольцо, как будто совсем про него забыла.

– Ох, да. Отныне я формально старуха.

– Потрясающее кольцо! Никогда не видела ничего подобного. Когда свадьба?

– Шестнадцатого октября! – торжествующе произнесла я. Если бы рядом со мной, зардевшейся будущей невестой, оказалась Элеонор, она бы покровительственно заулыбалась, наклонив голову набок. Не то чтобы в октябре льет как из ведра, сказала бы она, но разве тут угадаешь? А что я буду делать, если все-таки пойдет дождь? А вот она на всякий случай сняла крытый павильон, аренда которого обошлась в десять тысяч долларов, хоть им так и не воспользовались. У Элеонор припасена масса подобных сведений сомнительной ценности.

Я решительно отодвинулась от стола.

– Пора возвращаться к работе.

Спенсер поднялась почти одновременно со мной и протянула руку.

– Спасибо, Тифани! Ой, простите. – Она прикрыла губы ладонью и беззвучно рассмеялась, мелко подрагивая плечами. – Ани. Извините.

Иногда я чувствую себя заводной куклой, которой нужно закинуть руку за спину и завести золотой ключик, чтобы улыбнуться, поздороваться, выдать любую социально приемлемую реакцию, подходящую к случаю. На прощание я натянуто улыбнулась Спенсер. Она больше никогда не перепутает мое имя. Только не после документального фильма, когда камера крупным планом покажет мое скорбное, открытое лицо, рассеивая любые сомнения в том, кто я и что сделала.

Летом, когда я закончила восьмой и перешла в девятый класс, я целыми днями слушала, как мама на все лады расхваливает пригороды Мейн-Лайн, лежащие по ту сторону старой Пенсильванской железной дороги. «Такое форсовое место», – заверяла она, добавляя, что я сама увижу, как живут другие, когда переведусь в тамошнюю школу. Словечко «форсовый» было мне в новинку, однако по тому, как мама понижала голос, я догадалась, что оно означает. Мама произносила его с той же вкрадчивой хрипотцой, что и продавщица в отделе женской одежды, когда втюхала маме кашемировый шарф, бывший ей не по средствам: «Он богато смотрится». «Богато». Волшебное словцо. Папа был иного мнения, когда мама попробовала и ему втереть то же самое, вернувшись с шарфом домой.

С первого класса я посещала женскую католическую школу Святой Терезы на Холме в городке, начисто лишенном признаков аристократизма, поскольку лежал он в двадцати пяти километрах от ближайшего пригорода, где обитала денежная аристократия. Конечно, я росла не в трущобах, – просто среди убийственно заурядных представителей среднего класса, мнящих себя сливками общества. Тогда я не подозревала, что у денег может быть возраст, что старые деньги «с историей» неизмеримо лучше. Мне казалось, что богатство – это блестящий «бумер» красного цвета (взятый в аренду) и аляповатый домище с пятью спальнями (заложенный и перезаложенный). Хотя нашего дутого капитала не хватало даже на однотипные безвкусные хоромы.

Настоящая учеба началась утром второго сентября 2001 года, когда я, вытирая потные ладошки о штаны, впервые переступила порог гуманитарного корпуса старшей школы Брэдли в Брин-Мор, пригороде Филадельфии. А все благодаря траве (попросту «травке», если хотите вогнать меня в краску, как папа). Если бы я сказала «нет», бегать бы мне по школьному двору католической школы, сверкая лоснящимися от масла для загара ляжками из-под кусачей шерстяной юбки, бездарно растрачивая один день за другим. Затем бы последовало венчание в Атлантик-сити, свадебка в аккуратной церквушке и претенциозные фотографии голенького карапуза – еще одна заурядная жизнь, каких полно на Фейсбуке.