Чтение онлайн

Правда, после нескольких недель на борту оказалось, что представление Стеллы об этом несколько отличается от представления Джой.

– Верно. Пойду немного прогуляюсь, – сказала Стелла, опуская с лежака гладкие загорелые ноги и кивая Джорджине Липском.

Та подняла голову. Невозможно было понять, о чем она думает, поскольку глаза были закрыты очками.

– Далеко? – спросила Джорджина.

Стелла неопределенно махнула рукой в сторону носа корабля.

– Просто хочу размять ноги, – небрежно произнесла она. – Посмотрю, чем занимается публика. Похоже, многие остались сегодня в каютах.

Джой пристально посмотрела на Стелу и поняла, что та отказывается встречаться с ней взглядом.

– Желаю приятно провести время. – Джорджина улыбнулась, обнажив ровные белые зубы.

Стелла поднялась и, завернувшись в купальный халат, решительно направилась к бару. Джой, неожиданно огорчившись, поборола в себе искушение последовать за ней.

На время воцарилось молчание, и Джорджина взяла у официанта очередную порцию спиртного.

– Твоя подружка хочет привлечь к себе внимание. – Она загадочно улыбнулась из-под темных очков. – Нет способа быстрее добиться известности, чем заводить шашни на воде.

Джой лежала на своей койке, вытянув ноги и ловя дуновение ветерка между окном и приоткрытой дверью. В эти последние несколько дней путешествия она много времени проводила именно так, не желая быть весь день в компании других жен и их капризных скучающих детей или других офицеров, которые собирались в барах, вспоминая о минувших сражениях. Когда они отправлялись в путешествие, Джой с волнением предвкушала первое настоящее приключение в своей жизни. Но на протяжении долгого пути из Бомбея в Суэц, когда температура воздуха повышалась, дни как будто замедлились и время остановилось, а мир сузился до бара, палубы и столовой. Постепенно все пассажиры стали чувствовать себя на борту некой постоянной принадлежностью, даже не особенно стремясь сойти на берег в портах. Со временем все трудней становилось вообразить себе другую жизнь, и как следствие, многие и не пытались, отдавшись неспешному ритму жизни на борту. В конце концов пассажирам стало казаться, что их прежние занятия – теннис на палубе, вечерние прогулки, плавание – требуют чересчур больших усилий, и даже разговоры происходили теперь редко. Теперь они все чаще и чаще засыпали после обеда или смотрели фильмы вечером, и только некоторые вяло подпевали актерам. По вечерам они смотрели туманным взором на переливчатые закаты, успев привыкнуть к их неземной красоте. Только люди вроде Джорджины Липском, вынужденные подчиняться потребностям детей, были вовлечены в какую-то деятельность.

Стелла то хандрила, то становилась беспокойной, и временами Джой даже радовалась, когда подруга исчезала. Все это устраивало Джой, которая поняла, что недостатки корабельной жизни очень напоминают то, что осталось в Гонконге. Поэтому она со спокойной совестью потворствовала своей антиобщественной природе. Ей нравилось оставаться в каюте одной и рассматривать то, что она почитала сокровищами Эдварда: его письма, уже успевшие измяться, свадебную фотографию в рамке и маленькую китайскую картинку – голубая лошадь на рисовой бумаге, – которую купил ей Эдвард в первый день их семейной жизни, когда они гуляли по Гонконгу.

В то утро он разбудил ее рано, и Джой широко раскрыла глаза, в полудреме не совсем понимая, как оказалась в одной постели с этим мужчиной. Вспомнив, она потянулась к нему, томно обхватив руками его веснушчатую шею и щурясь от яркого света. Эдвард притянул ее ближе к себе, тихо что-то бормоча. Но она не слышала ничего, кроме шуршания простынь.

Позже, когда открытая кожа Джой высохла от пота, Эдвард приподнялся на локте и чмокнул ее в нос.

– Давай вставать, – прошептал он. – Хочу, чтобы наше первое утро мы провели вдвоем, пока все еще спят. Давай убежим.

Немного обидевшись на то, что Эдвард не хочет остаться в постели новобрачных, Джой обвилась вокруг него теплыми ногами. Но, желая угодить ему, почти сразу встала, надела шелковое платье и короткий жакет – наряд, сшитый матерью. Они заказали себе в номер чай и быстро выпили его, смущенно глядя друг на друга через стол, а потом, жмурясь от света, вышли на шумные улицы столицы. Вид, звуки и далеко не благоухающие ароматы Коулуна ранним утром ошеломили их. Джой рассматривала все с удивленным непониманием новорожденного, поражаясь тому, как сильно изменился мир за сутки.

– Мы сядем на паром «Стар», – сказал Эдвард, схватив ее за руку и потянув за собой к терминалу. – Хочу показать тебе Кэт-стрит.

Джой не бывала на рынке на Кэт-стрит. Предложи она отправиться туда матери, та побледнела бы, говоря, что это прибежище преступников и проституток – правда, мать назвала бы их падшими женщинами – и что туда не ходят люди их класса. Это место располагалось в западной части острова, которую Элис именовала чересчур китайской. Но когда они сидели на деревянных лавках парома, пребывая в блаженстве своего нового состояния и не замечая гомона голосов вокруг, Эдвард рассказал Джой, что со времени революции 1949 года в Китае в эту область хлынуло имущество семей и здесь можно найти ценные старинные вещи.

– Хочу кое-что тебе купить, – сказал он, проводя пальцем по ее ладони, – чтобы у тебя была вещь, которая напоминала бы тебе обо мне, пока мы в разлуке. Что-то особенное для нас обоих.

Он тогда назвал ее миссис Баллантайн, и Джой зарделась от удовольствия. Каждый раз, как Эдвард напоминал ей о статусе жены, Джой думала об интимных подробностях предшествующей ночи.

Они приехали сразу после семи, но жизнь на рынке на Кэт-стрит уже кипела вовсю. Торговцы, сидящие со скрещенными ногами перед скатертями, на которых разложены старинные часы, искусно вырезанные из нефрита изделия. Расположившиеся на скамейках старики, а рядом с ними – клетки со щебечущими птичками. Отделанные позолотой дорожные кофры. Мебель, украшенная эмалью. И над всем этим – сладковатый аромат пасты из репы, которую предлагали разносчики, зазывая покупателей пронзительными голосами и болтая так быстро, что даже Джой, неплохо владевшая кантонским диалектом, почти ничего не понимала.

Все это напоминало Дикий Запад. Но Джой, глядя на энтузиазм Эдварда, подавляла в себе желание прижаться к нему. Он не хотел, чтобы жена цеплялась за него, – он говорил ей об этом накануне. Ему нравилась сила Джой, независимость, то, что она не суетится и не дрожит, как жены других офицеров. Лежа в темноте и обнимая ее, Эдвард тихим голосом рассказал, что знал лишь одну другую женщину, похожую на нее. Он тоже любил ее. Но во время войны ее убило бомбой в Плимуте, куда она приехала к сестре. Джой почувствовала, как при слове «любил» у нее сжалось сердце, хотя она понимала, что эта женщина не может быть для нее угрозой. И с этим чувством пришло пугающее понимание того, что теперь ее счастье в плену у него и она стала заложницей его бездумных слов, почти полностью завися от его доброты.

– Посмотри, – сказал Эдвард, указывая на лавку, у которой толпилось много народа, – вот эта. Что скажешь?

Джой проследила за движением его пальца и увидела небольшую картинку в рамке из бамбука, прислоненную к разукрашенному металлическому горшку. На ней свободными мазками туши на белой бумаге была изображена голубая лошадь, вырывающаяся на волю, но при этом окруженная темными линиями, словно какой-то преградой.

– Тебе нравится? – спросил он. У него, как у ребенка, сияли глаза.

Джой посмотрела на картину. Ей не понравилось. Или, по крайней мере, она не обратила бы на эту лошадь внимания. Но выражение лица Эдварда заставило ее взглянуть на картинку его глазами.

– Нравится, – сказала она. Муж хочет купить это для нее, своей жены. – Очень нравится.

– Сколько? – Эдвард подался к торговцу, который изучал их, примечая хорошую одежду, белую морскую форму.

Теребя длинные свисающие усы, он, словно не понимая, пожал плечами.

Джой взглянула на Эдварда.