Чтение онлайн

И протягивает мне мои пальцы, все в песке.

Но этот сон мне не показался страшным, скорее, наоборот, забавным. Помню, я тогда его рассказывала в шутливой форме всем, кто ко мне приходил, и все смеялись. Вообще, юмор – это то, что с самого начала помогало мне и помогает до сих пор. Почти все на свете можно перевести в шутку и посмеяться. Посмеяться над собой, над обстоятельствами. Когда юмор деликатный и понятный для большинства, шутить можно на любую тему. Юмор сближает, разряжает любую обстановку. Смеяться от души полезно для здоровья, и мы всегда много смеялись над тем, над чем можно было бы и поплакать.

Помню, как впервые папа похвалил меня за силу. Он передал мне слова врачей:

– У нас вон взрослые мужики стонут целыми днями, рыдают, орут. А Катя ваша вроде такая молодая, такая маленькая и хрупкая с виду, и ожоги у нее посерьезнее, чем у многих, а она все молча принимает – это просто удивительно.

Раньше мне никогда не приходилось задумываться о силе, поэтому я не то что считала себя слабой, я вообще себя в этом отношении еще не знала. И мне, конечно, было приятно, что ко мне все применяют такой новый для меня термин, но я сама не видела ничего особенного в своем поведении. Не старалась специально быть именно сильной, а просто адаптировалась к ситуации единственным существующим для меня способом. Для меня мое поведение и реакция на все происходящее были скорее обычными, естественными. Но быть «сильной», особенно в глазах моего папы, мне очень понравилось. Я всегда хотела, чтобы он мной гордился. Но сама себя я стала считать сильной намного позже.

Глубокие ожоги особенно опасны тем, что при некрозе глубоких слоев тканей происходит разложение белка, и этот продукт разложения очень токсичен и опасен для жизни. Врачи регулярно делали перевязки, с максимально возможной частотой удаляли все мертвые ткани, но, видимо, моя судьба посчитала, что испытаний я еще вынесла недостаточно. Ядовитый элемент попал в кровь, начался сепсис.

Честно говоря, никаких явных проявлений этого опасного заболевания я не ощутила, просто слово уж очень страшное, с детства меня бабушка этим сепсисом пугала. Доктора настолько быстро диагностировали и приняли меры, что если бы мне не сказали, что у меня сепсис, то я бы и не заметила. Они и не собирались мне говорить, чтобы не пугать лишний раз, но когда принесли капельницы с чужой кровью для переливания, я начала задавать вопросы, на которые им пришлось ответить. Эта часть истории закончилась, к счастью, благополучно.

Вообще было очень много мелочей в больничном быту, которые доставляли мне, помимо прочего, огромные неудобства. Несмотря на то что непрекращающаяся боль в ногах была обжигающей, мне все время было очень холодно. Губы постоянно были синие, мурашки бегали по коже, я лежала под тремя одеялами и еще просила, чтобы с обеих сторон от меня ставили по обогревателю, и очень расстраивалась, когда меня просили их хоть иногда выключать, потому что они могли загореться. «Ну уж только не загореться», – думала я. Как оказалось позже, средняя температура в реанимационном отделении была около 38 градусов.

Еще у меня были большие проблемы с питанием. При одном упоминании любых гастрономических изысков меня начинало тошнить. Каждое утро я начинала с извинений перед женщиной, развозившей завтрак, которая искренне обижалась, что я не хочу «попробовать хоть ложечку». Я не могла даже смотреть ни на больничные безвкусные каши, ни на бабушкины сочные котлетки, ни на десерты, которые мне привозили все, кому не лень. Я не вредничала, просто у меня было постоянное ощущение сытости. Но кушать надо не столько ради сытости, сколько с целью получения необходимых элементов, содержащихся в продуктах.

Тогда врачи нашли выход – три банки специального очень густого напитка, вкус которого до сих пор стоит у меня в горле. Зато этот напиток содержит суточную норму абсолютно всех микроэлементов, включая необходимые мне белки. Выбирая из двух «зол» меньшее, я все-таки стала ежедневно выпивать необходимое количество напитка. Поначалу это получалось с относительной легкостью, но со временем малейший глоток стал вызывать у меня рвотный рефлекс, и мне действительно приходилось делать над собой огромные усилия, чтобы выпить всю ежедневную норму. Возможно, проблемы с аппетитом были как-то связаны с общей интоксикацией организма – я не ходила в туалет одиннадцать дней.

Я несколько раз мельком слышала страшное слово «ампутация» и постоянно допытывала врачей и папу, которому они точно все рассказывали, грозит ли мне эта процедура. Папа успокаивал меня и говорил, что вначале серьезно стоял вопрос об ампутации правой стопы, но доктора смогли ее спасти. Потом под сомнением были два пальца на той же правой стопе, но в итоге и их удалось оставить.

Вот что я писала об этом на своей страничке:

Эта новость тогда сделала меня очень счастливой, но на самом деле папа мне соврал. И правильно сделал, тогда я была к ней еще не готова. Третий и четвертый пальцы мне отрезали второго ноября. Они сварились полностью – не только кожа, но и косточки – у этих пальчиков не было никаких шансов выжить.

Наконец врачи стали говорить о том, что подходит время операции по пересадке кожи. Мне объяснили, что специальной машинкой мне с бедер срежут тоненький слой кожи, толщиной с папиросную бумагу, затем, с помощью перфорации, растянут в три раза и закроют таким образом все пораженные поверхности. Новость о том, что мне еще что-то будут срезать с бедер, меня, конечно, не обрадовала. Тогда очень многие знали об этой предстоящей операции, и сразу несколько человек пришли спрашивать, подходит ли их кожа для пересадки.

Это были мои родители, брат, Настя (папина жена), Валюша (ее мама), их друзья, которых я даже не знаю. Люди не просто переживали за меня и готовы были помочь, они были готовы отдать мне свою кожу. Узнав это, я не смогла сдержать слез. Разумеется, донором не мог быть никто, кроме самого пациента, и не было стопроцентной гарантии того, что даже моя собственная пересаженная кожа приживется. Но я знала, что если бы было можно, они и правда не побоялись бы, ни один из них бы не отступился. И эта их отвага и самопожертвование произвели на меня настолько неизгладимое впечатление, что больше я уже не боялась этой операции. А все удивляются моей силе – ну как может быть иначе при такой мощной поддержке удивительных людей.

Реанимация научила меня радоваться мелочам, которые все всю жизнь воспринимают как само собой разумеющееся. Никто не придает им значения, забивая свою голову изо дня в день рукотворными проблемами. Мы не замечаем, какое это огромное счастье – спать на боку, на животе, ворочаться в поисках удобного положения перед сном. А ведь те, кто такую возможность имеет, – счастливее, чем огромное количество людей, которые многое бы за нее отдали, но не могут. Не буду вдаваться в подробности из эстетических соображений, но поверьте, пользоваться обычным нормальным туалетом – тоже огромная роскошь.

В реанимации я поняла, что зачастую мне только казалось, что у меня в жизни были проблемы, стоящие моих нервов. Большинство причин, вызывающих эти проблемы, – выдуманные, накрученные. Почти со всем можно легко разобраться, если немного изменить угол зрения. Никогда нельзя считать себя несчастным, если вы обладаете главным богатством на свете – здоровьем. Нам всем стоит научиться наслаждаться жизнью во всех ее проявлениях.

Если, проснувшись утром, вы можете самостоятельно встать, принять душ, приготовить себе завтрак, почувствовать вкус еды, выйти на улицу, вдохнуть утренний воздух, увидеть небо, то вы очень счастливый человек. А все остальное: неудачи на работе, финансовые трудности, межличностные конфликты, безответная любовь – это дела времени и собственного к ним отношения.