Чтение онлайн

Ларсон медленно подошел к девушке, но смотрел он только на шприц, не скрывая на лице ужаса.

— Не бойся, это не наркотики! — Эмма растянула затекшую челюсть и пару раз наклонила занемевшую от напряжения шею. — То, что я сейчас пытаюсь тут делать, это вполне себе стандартная процедура… Мне необходимо вводить один препарат каждый день и желательно утром, чтобы не было приступа. Таскать медперсонал сюда это…. Это еще в Барселоне мне надоело и я попросила чтобы меня научили самой себя обслуживать. Диабетики колят же себе инсулин.

— Но не в вену…, - попытался возразить Ларсон.

Объяснение внесло ясность, но, как говорится, осадок остался и Ларсон почувствовал, как его прошиб холодный пот.

— Сегодня, правда, не очень получается. Руки дрожат. Ты просто вот тут держи посильней…

Ларсон затянул жгут и как бы Эмма не старалась подавать виду, было заметно, насколько ей не себе, что старик стал свидетелей ее процедур. Рано или поздно ему предстанет полная картина ее состояния и надо было подвести старика аккуратнее к жестокой правде. Вот первый шаг и сделан…Но на душе все равно стало гадко.

Эмма постаралась расслабиться, потрогала пальцем вздувшуюся на сгибе локтя вену и затаив дыхание аккуратно ввела иглу даже не поморщилась. Наполовину заполненный шприц под давлением поршня вогнал лекарство в кровь, а Ларсон понял, что просто не был готов, как это происходит — буднично, просто, словно Эмма возилась у зеркала и делала себе макияж. Она старалась держаться непринужденно, но от этого становилось еще страшнее.

Молодая, красивая и талантливая женщина не так должна начинать каждое утро.

— Ларсон, дай пожалуйста кусок ваты и бинт. Вон там, на комоде!

Эмма говорила спокойно, но лицо старика слишком четко отразило убогость ее положения. Помимо ваты и бинтов, на комоде стояло не меньше рыжих флаконов с пилюлями, чем у Ларсона в комнате.

Когда руку забинтовали, девушка и старик молча осмотрели результат своих совместных усилий и Ларсон улыбнулся первым.

— Как самочувствие?

— Теперь отлично!

Эмма видимо давно проснулась, она успела облачиться в мягкий белый свитер и джинсы.

Убрав за собой использованный шприц, пустой флакон от лекарства, Эмма пошла на кухню, чтобы выбросить их в мусорное ведро, но около входной двери вдруг увидела два больших черных пакета. Ларсон наводил порядки, судя по всему, и собирался вынести их.

Лихо поменяв траекторию, Эмма без задней мысли распахнула один из мешков и чуть не выбросила зажатый в руке мусор, как ее охватил ступор. Внутри лежали вещи, старые, поношенные — хлам, как ни крути и все бы нормально, но там лежало полотенце, лекарства и пара книг.

Из спальни вышел Ларсон и ему достался взгляд, который обычно адресуют умирающим родственникам, когда те признаются в самый последний момент, что смертельно больны.

— Что это? — тихо спросила Эмма.

— Вещь мои.

Стараясь не мямлить, старик мысленно подбодрил себя.

— Это я вижу.

— Я хотел сказать тебе… — Ларсон не мог смотреть ей в глаза и стал запинаться.

— Говори…

Голос Эммы звучал решительно, а вид был как у мамаши, которая застала своего дитя за баловством.

— Ты вернулась и… это твое жилье. Значит, мне пора обратно. В ночлежку.

Ларсон хотел проявить твердость, но вышла жалкое объяснение, а в голосе слышался извиняющийся тон.

С отсутствующим взглядом, Эмма вернулась на кухню и выбросила все что держала в руке в мусорное ведро, после чего повернулась к Ларсону. Она с трудом подбирала слова и то и дело открывала и закрывала рот не в силах ничего сказать.

Трудно было предположить, что старик, который слишком долго жил, на правах никчемного существа, милостью власть имущих не умирая от голода резко изменит свое мировоззрение. В условиях, далеких от человеческих люди теряют, то что отличает их от животных и себялюбие отпадает в первую очередь.

— Я не знаю, как это… иметь семью, — Эмма покосилась на черные мешки покачала головой. — Никогда не знала. Мать, отец, бабушка, дедушка, звучит, как набор слов для меня. И что такое «любить» мне тоже до сих пор не понятно. Но, если жадное желание заботиться о человеке и видеть, как эта забота его радует, хоть как-то относится к любви, то, пожалуйста, Ларсон, если такая жизнь тебя устраивает, то… я очень тебя прошу, быть моей семьей. Наверное, дедушкой.

Ее глаза покраснели, но слезы не появились, на лице появилась вымученная улыбка, которую разбавлял страх. Эмма сглотнула, чтобы прогнать ком, распирающий горло.

Она сотворила себе жилье, по своим меркам и представлениям о комфорте, красоте и уюте, но едва девушка представила, что будет жить одна в этих стенах, ее сердце будто покрывалось каменной коркой и грозило в последствии и вовсе замереть, превратившись в камень. Этот тщедушный старичок сам того не зная, крепко держал в руках ее истерзанную душу.

Слабые нервы старика были куда тоньше, а в самообладании он давно уже не нуждался. Торопливо закивав он через секунду почувствовал, крепкое объятие.

— Это твой дом, так что иди и распаковывай вещи обратно! Извини, что сказала это резко, просто я сейчас разревусь, а ты вряд ли сможешь меня остановить. Истерика будет грандиозная! — нарочно придав голосу строгости, Эмма подхватила один из мешков, чтобы помочь Ларсону, пока старик, шаркая ногами тащил второй.

Но тут, в дверь негромко постучали.

Вихрем пробежав через гостиную, Эмма взглянула в глазок и улыбнулась. Замок щелкнул и в дверь протиснулся чистокровный терминатор с милой улыбкой.

— Руди! Ни свет, ни заря!

— Рад видеть Вас, мисс Кей! Все в порядке? — великан заметил, что у девушки глаза на мокром месте.

— Не обращай внимания, считай, что щеку прикусила.

— Врете вы, как всегда, не очень…, - Руди источал скептицизм, но тут же посерьезнел и стал докладывать серьезным голосом. — Сеньор Селестино снабдил меня инструкциями, я просто хотел сообщить, что машина внизу и я к Вашим услугам.

Ларсон выглянул из своей комнаты, услышав низкий, грозный бас и не скрывая сего удивления во всю рассматривал очень высокого мужчину, который вполне мог оказаться профессиональным тяжелоатлетом.