Чтение онлайн

Однако можно выдвинуть и другую гипотезу, которая не противоречит первой, а скорее дополняет ее. Возможно, это семейное предание дома Корнелиев. Оно не было широко распространено в Риме, почему его и не знал Цицерон. Но слухи о нем ходили в местах, примыкавших к фамильным владениям Сципионов (там как раз находилась могила Публия). Вспомним, что у Корнелиев были особые религиозные обычаи, особые погребальные обряды и верования. [42] Есть некоторые свидетельства того, что у рода Корнелиев были какие-то мистические связи со змеями. В саду у Корнелии, дочери нашего героя, появились две змеи. Это предвещало смерть хозяйке дома или ее мужу. Рассказ этот опять-таки известен не из истории, а из письма внука Сципиона, сына Корнелии, к одному из друзей ( Cic. Div., I, 36; Plut. Ti. Gracch., 8). Старший сын той же Корнелии, Тиберий, ночью видит змея и понимает, что утром умрет ( Plut. Ti. Gracch., 17). Итак, появление змея потомкам Сципиона предвещает смерть, но Помпонии оно сулило рождение сына. Можно высказать гипотезу, что в облике змея являлся их предок или дух рода, чтобы возвестить смерть или рождение. Напомню, что из одного места «Энеиды» явствует, что дух мертвого, по римским представлениям, мог являться живым в облике змея ( V, 84–95). Это проливает свет на один эпизод, который в юности наблюдал сам Цицерон. Корнелий Сулла осаждал город Нолу. Внезапно из-под земли выползла змея. Сулла немедленно воспрянул духом и устремился на штурм, уверенный, что боги обещают ему победу ( Cic. Div., I, 72). Таким образом, явление змея обрадовало Корнелия Суллу, как и Сципиона. Но тот же Цицерон передает, что враг и соперник Суллы Марий увидал, как орел сражается со змеей. Марий с напряженным вниманием следил за этим поединком и, когда победил орел, уверовал в свою победу ( ibid., I, 106). Таким образом, змей для Суллы был вестником победы, для Мария же именно его поражение служило добрым знаком. Не потому ли, что змей был гением Корнелиев?

К сожалению, мы не можем утверждать с уверенностью, что эта легенда сложилась уже при жизни Публия. {20} Равным образом мы не знаем, говорили ли в его время, что его отец божество, или нет. {21} Возможно, что уже тогда шла глухая молва о его божественном родителе. Дион утверждает, что, как только приехал Сципион, по всей Иберии распространились рассказы о его божественном отце ( Dio, 37 , 57). Однако очень возможно, что он рисовался воображению римлян не в облике Юпитера, а в виде какого-то загадочного духа, из тех, что часто появлялись в сказаниях древних италийцев.

Отсюда некая таинственная неопределенность в рассказах латинских авторов о Публии. «Верили, что его породили бессмертные боги» (боги, а не бог. — Т. Б.), — говорит Валерий Максим ( Val. Max., VI, 9 , 2). Люди думали, пишет Ливий, что он произошел не от человеческой крови, а от божественного корня ( Liv., XXXVIII, 58). Напомню, что многие латинские герои рождались от духа предка, загадочного призрака, выходящего из огня. {22} А духом предков для Корнелиев, если следовать нашей гипотезе, был змей.

Перед нами совершенно исключительный факт — создание красочной и поэтичной легенды о полководце, римлянине, жившем уже в историческое время. Ни до, ни после Сципиона таких легенд ни о ком не складывали. Это само по себе загадочно. Далее, вера в божественность Публия бытовала по крайней мере у трех разных народов: у римлян, иберов и греков. Чем это можно объяснить? Античность дала нам два объяснения. Первое принадлежит всем ученым и простым людям до Полибия. Оно заключается в том, что Публий во сне и наяву беседовал с богами, имел волшебные видения, в которые заставил поверить и окружающих. Второе принадлежит Полибию. Ему суждено было великое будущее. Обратимся же к нему.

У Полибия был очень определенный взгляд на богов и религию. Он разделяет всех людей на мудрецов и толпу. Если бы все государство состояло из мудрецов, говорит он, в религии не было бы никакой нужды. Но поскольку есть еще толпа, мудрецы-законодатели придумали религию, дабы она служила уздой для черни, и пугали ее рассказами о богах и преисподней ( Polyb., VI, 56 , 10–12). Так, Ликург, придумав полезные для государства законы, стал выдавать свои мысли за волю пифии и таким образом добился послушания народа ( ibid., X, 2 , 11). Поэтому религиозность и богобоязненность в человеке казались ему несомненным признаком того, что он принадлежит к глупцам и невеждам ( ibid., VI, 56 , 7). [43]

Между тем в рассказах о Публии Полибий то и дело встречался с сообщениями о религиозности великого полководца и о его постоянном общении с богами. Мог ли подобный человек быть глупцом, «одержимым чрезмерным богопочитанием»? Нет, конечно. Полибию было ясно, что он, напротив, мудрец. А значит, раз о нем ходят подобные рассказы, он поступал, как мудрец, который использует религию, как узду для толпы. Вот почему, по мнению Полибия, Публий сам распускал о себе подобные слухи и заставил войско в них верить, чтобы в его руках оно стало послушным орудием. [44]

Проникшись подобным убеждением, Полибий решительно выступил против господствующей традиции. Но так как она была могущественна и веру в чудесные способности Сципиона разделяли все, Полибию требовалась очень серьезная аргументация, чтобы опровергнуть это всеобщее заблуждение. Он выдвигает сначала общие соображения: Публий был разумен и осмотрителен, всякое предприятие рассчитывал и вовсе не полагался на судьбу и богов ( ibid., X, 2–3). Доказать же свою гипотезу он решил на двух примерах: эдилитета Публия и взятия Нового Карфагена. Почему из всех чудесных рассказов о великом полководце Полибий выбрал только эти два? Значит ли это, что ему не было известно других случаев? {23} Вовсе нет. Знал он явно больше. Но он разумно отобрал из всей массы сказочных историй только эти два случая, и вот почему. Первый рассказ показывает, как зародилась в голове у Публия, тогда еще совсем мальчика, впервые мысль морочить окружающих баснями о своих божественных видениях. И тогда же он впервые понял, какую это ему дает власть над людьми. Осада же Нового Карфагена должна показать, как Сципион сумел применить этот способ притворяться в серьезном деле. И потом это самое знаменитое чудо Публия, самое неоспоримое. Если бы Полибию удалось объяснить его рационалистически, вера в божественность Сципиона могла бы дрогнуть. С другой стороны, он не смог бы заставить поверить в свою гипотезу, если бы не сумел объяснить чудо у Нового Карфагена. Последуем же за ним.

Что до эдилитета Сципиона, мы говорили о нем в другом месте. Поэтому скажу только, что если и есть в рассказе Полибия зерно истины — а я уже писала, что мне хотелось бы в это верить, — то, во всяком случае, не может этот рассказ объяснить, как Публий впервые начал говорить о своих видениях. Дело в том, что ему было тогда не восемнадцать, как думает Полибий, а двадцать три года, он неоднократно командовал армией, спас римское войско и уже прославился как любимец богов. Таким образом, здесь Полибий явно ошибся. Перейдем теперь к событиям у Нового Карфагена.

Прежде чем писать о Новом Карфагене, Полибий, по его словам, изучил все досконально. Он читал труды своих предшественников, лично побывал на месте и, главное, беседовал с Гаем Лелием. И вот что он рассказывает.

План взятия Нового Карфагена родился у Публия Сципиона задолго до начала осады. Он обдумал его еще зимой, в Тарраконе. Он собрал все сведения о городе, его положении и укреплениях. Для этого он завел знакомство с рыбаками, которые часто плавали в Карфагенском заливе и в лагуне и потому хорошо знали эти места. От них он узнал, что каждый вечер в заливе бывает отлив и воды озера, соединенного с морем, естественно, тоже отходят. Это важное обстоятельство Публий скрыл от солдат. Он задумал воспользоваться отливом, но представить его как чудо, ниспосланное Нептуном.

С этими мыслями он вечером подошел к городу и поутру начал осаду. К вечеру по обыкновению начался отлив, но невежественные солдаты приписали это естественное явление вмешательству богов. Они без труда подошли по обмелевшему дну лагуны к стене, которую никто не охранял, так как «осажденные никогда и не воображали, что неприятель может подойти к стене со стороны озера». Так был взят город.

Рассказ Полибия очаровывает своей яркостью, живостью, логичностью, и можно согласиться с автором, что только глупцы и невежды не понимали, что произошло у лагуны Нового Карфагена в весенний день 209 года до н. э. И все историки, писавшие после Полибия, повторяли его слова и объяснения. Однако чем больше вдумываешься, тем страннее и загадочнее становится это событие, а объяснение Полибия выглядит все менее убедительным, возникает масса недоумений и в конце концов все происшедшее кажется еще темнее, чем было.

Первое. Если отлив повторялся ежедневно вечером, как могли осажденные оставить эту часть города без охраны? Чем объяснить такое легкомыслие? Тем более что, по словам самого Полибия, стены Карфагена почти неприступны со всех остальных сторон, так что их можно было преодолеть только в этом одном месте, ибо карфагеняне считали воды лагуны естественным и самым надежным прикрытием. И как же, зная, что вода на некоторое время уйдет, они могли решиться оставить стену вовсе без защиты. А ведь им было известно, что Сципион провел в Иберии целую зиму, а значит, мог собрать некоторые сведения о городе и узнать про отлив. Кроме того, римляне пришли сюда не накануне. Они могли собственными глазами увидеть этот самый отлив еще вчера вечером. Учитывая все это, граждане должны были неусыпно стеречь эту часть стены, когда лагуна мелела.