Чтение онлайн

Удивительная красота этого города поражала даже эллинов, привыкших к утонченной прелести, но после Рима с кривыми улочками и жалкими уродливыми домами он производил впечатление какого-то волшебного сна. И жизнь Сиракуз резко отличалась от римской.

На первый взгляд жизнь эта казалась сплошным веселым праздником, где можно было отдохнуть душой после суровых римских будней. Нарядные толпы людей с утра устремлялись на улицы и окружали какого-нибудь философа с длинной бородой, в потертом плаще, который рассказывал о природе богов. Юноши жадно внимали ему, засыпали вопросами, брели за ним по палящему солнцу. Но вот раздавался зов с палестры, и все бежали в гимнасий упражняться, ибо «жадная, благоговейная влюбленность в жизнь», [72] свойственная эллинам, заставляла их горячо восхищаться красотой тела. А по праздникам устраивали великолепные театральные представления. Но за всей этой легкомысленной радостью скрывалась глубочайшая мудрость. Пребывание в течение хотя бы нескольких дней в греческом городе было равносильно обучению в университете. Эллада, даже покоренная, сохранила какое-то волшебное обаяние. Под власть ее чар подпадали великие цари и полководцы, мало того, целые народы и племена.

Вот в такую страну и к таким людям попал внезапно Публий Сципион. Он был поражен, восхищен и полностью отдался вихрю стихии. Многие римляне его времени и последующих веков тоже глубоко восхищались Грецией. Но они не давали чувству увлечь себя и сохраняли вид холодного и презрительного равнодушия. Прекрасно зная греческий, они делали вид, что его не понимают, и упорно объяснялись с эллинами через переводчика. И во всем прочем они не давали грекам заметить, что их настолько интересует греческая культура, чтобы они когда-нибудь тратили время на ее изучение. Цицерон рассказывает о двух знаменитых ораторах — Люции Крассе и Антонии, блиставших в дни его ранней юности. Обычно считалось, что они совершенно чужды эллинской культуре. Цицерон, однако, будучи еще мальчиком, подолгу гостил в доме Красса и заметил, что по-гречески оратор говорит так, будто никогда не знал никакого другого языка, что он принимает у себя ученых греков и подчас охотно обсуждает с ними сложные и отвлеченные философские вопросы. Наведя справки, Цицерон узнал, что и Антоний, будучи в Афинах, вел беседы с учеными мужами и иногда мог блеснуть совершенно неожиданными для него знаниями.

Почему же об обоих ораторах сложилось такое мнение? Цицерон объясняет это так: «Красс не скрывал, что он учился, но старался показать, что учением этим не дорожит и что здравый смысл соотечественников ставит выше учености греков; а Антоний полагал, что у такой публики, как наша, его речь встретит больше доверия, если будут думать, что он вовсе никогда не учился. Таким образом, и тот и другой считали, что впечатление будет сильнее, если делать вид, что первый не ценит греков, а второй их даже не знает» ( Cic. De or., II, 4). Именно так должен был поступать римлянин, дороживший своей репутацией. К подобным уловкам часто прибегал и сам Цицерон. Когда по молодости лет он неловко выставил напоказ свое восхищение эллинами, он стал часто слышать, как за его спиной с насмешкой говорили: «Грек!» и «Ученый!», — «распространенные среди римской черни бранные слова» ( Plut. Cic., 5). И потом всегда умело скрывал свое восхищение перед греческой культурой.

Вот почему римлянин, открыто проявлявший интерес к эллинам, бросал вызов общественному мнению. Но Публий Корнелий был так горд, что не мог унизиться до притворства. И вскоре в Риме с возмущением заговорили о его непристойном поведении. Консул римского народа должен был важно шествовать по улицам в военном плаще. А впереди шагали и расчищали ему дорогу ликторы со связками прутьев и секирами. Вид его должен был быть неприступен, поступь величава, обеды же должны были отличаться чинностью и тишиной ( Cic. Verr., V, 28). Что же сказать о консуле, который один, без всякой охраны, без приличествующей его сану свиты, бегает по городу в греческом плаще и сандалиях, беседует с философами, с утра до ночи пропадает в театрах и даже — о ужас! — занимается гимнастикой в палестре ( Liv., XXIX, 19; Plut. Cat. mai., 3). Чтобы понять, какое впечатление на римлян должны были производить рассказы о поведении их молодого консула, достаточно вспомнить, что у Цицерона в речи против наместника Сицилии Верреса в одном ряду с обвинениями в чудовищных злодеяниях — убийствах, вымогательствах, грабежах, попрании всех законов божеских и человеческих — стоит: «Ты в звании наместника провинции [73] показывался людям в тунике и пурпурном плаще», то есть в греческой одежде ( Cic. Verr., V, 137;ср. IV, 54; V, 31). Тацит приводит забавный рассказ, как Германик вызвал недовольство Тиберия тем, что попытался подражать Сципиону: «Он повсюду ходил без всякой стражи, в открытой обуви и таком же плаще, какой носили местные греки, подражая в этом Публию Сципиону, который, как мы знаем, сходным образом поступал в Сицилии, хотя война с карфагенянами была в полном разгаре» ( Тас. Ann., II, 59).

Особенно возмущали римлян упражнения в палестре. Цицерон передает общее мнение всех своих соотечественников, уверяя, что палестра — источник безнравственности и развращенности. Юношам, говорит он, следует законом запретить обнажаться и заниматься гимнастикой ( Cic. De re publ. IV, 4;ср. Plut. Qu. Rom., 40; Cic. Tusc., IV, 33). Войско Сципиона подражало во всем полководцу. Следуя влечению своего веселого и щедрого характера, он устраивал непрерывные празднества и увеселения, словно был не полководцем, а устроителем игр ( Plut. Cat. mai., 3). Пиры, карнавалы, подарки, которыми он щедро осыпал окружающих, — все эти безумства, казалось, занимали все его внимание. Греки были восхищены и очарованы новым римским консулом ( Val. Max., III, 6, 1; Liv., XXIX, 1). Он дарил их милостями и оказывал ряд важных услуг. Он поспешил загладить все несправедливости, причиненные им Марцеллом ( Liv., XXIX, 1).

Естественно, в Риме были в ужасе от поведения консула. Отцы не верили своим ушам. Узнали же они об этом вот как. Квестором Публия в Сицилии был Марк Порций Катон, столь знаменитый впоследствии. В то время это был еще совсем молодой человек, ровесник Сципиона, но уже тогда он отличался суровым и непреклонным характером. Он был близок к Фабию, и тот успел еще в Риме настроить его против консула. Теперь же поведение этого повесы глубоко возмутило Катона. Порций всегда гордился своей грубой прямотой, считая ее свойством настоящего мужчины. Вот почему он, подойдя к Сципиону, «без всяких обиняков» обличил его, «ставя ему в упрек не величину расходов, а то, что он губит исконную римскую простоту, ибо воины, не зная нужды ни в чем, привыкают к удовольствиям и изнеженности. Сципион отвечал, что на всех парусах идя навстречу войне, он отнюдь не нуждается в таком чрезмерно аккуратном квесторе — ведь не в деньгах, а в подвигах ему придется отчитываться перед римским народом» ( Plut. Cat. mai., 3). Катон был оскорблен до глубины души. Он сейчас же уехал, чтобы донести сенату о преступном поведении консула. В Риме с возмущеньем заговорили о легкомысленном молодом человеке, который словно приехал не на войну, а на прогулку, который «занимается книжками и гимнастическими упражнениями» и «проводит жизнь в праздности и изнеженности» ( Liv., XXIX, 19).

Над головой Сципиона собиралась гроза, но он ни о чем не подозревал, занятый другими заботами. Перед ним стояла задача из народной сказки: в кратчайший срок собрать армию, обучить ее, вооружить, построить флот и приготовить припасы — и все это без денег! Кажется, мало кто, глядя на этого веселого, беспечного юношу в греческом плаще и сандалиях, так увлеченного театром, догадывался, какой сложной и тяжкой работой он занят.

Публий пустил в ход весь свой кредит и все свое искусство убеждать. Он брал деньги взаймы у частных лиц, а главное, у италийских общин, заверяя их клятвой, что возместит сторицей после победы. Особенно помогли ему этруски, связанные с ним общностью происхождения. Много помогли ему и сицилийцы. Очень нужен был Сципиону флот. И вот благодаря его усилиям через сорок дней у него были прекрасные корабли — тяжелые боевые суда, оснащенные машинами. У Сципиона было 40 военных и 400 транспортных судов.

Хуже всего дело обстояло с армией. По-видимому, Публию удалось набрать около семи тысяч добровольцев. Кроме того, в его распоряжении были штрафные батальоны, состоявшие из беглецов, спасшихся после Канн. Сицилия была для них местом ссылки. Им запрещено было ступать на территорию Италии, пока там находится Ганнибал. Когда на остров прибыл Марцелл, изгнанники, толпой сбежавшись к нему, упали к его ногам и со слезами молили вернуть им честное имя. Они заклинали его дать им место в строю и испытать в какой-нибудь битве. Они кровью смоют свой позор. Марцелл был глубоко растроган и просил сенат разрешить ему исполнить их просьбы. Но отцы сухо ответили, что римский народ в трусах не нуждается. Марцелл был разгневан и опечален без меры ( Plut. Marcell., 13).

Этих-то людей сенат передал теперь Сципиону, во-первых, потому, что их было не жалко, во-вторых, желая унизить консула. [74] «Но Сципион, — говорит Ливий, — вовсе не относился с презрением к этого рода людям, так как знал, что поражение при Каннах понесено не из-за их трусости» ( Liv., XXIX, 24). И уж конечно эти люди были преданы ему до гроба.

Было у Сципиона еще триста воинов, которыми он особенно дорожил и хотел использовать в коннице. Аппиан и Ливий называют их добровольцами ( Арр. Lyb., 29; Liv., XXIX, 1), но скорее прав Плутарх, который пишет, что то были те немногие из испанских солдат, которых ему позволили взять с собой ( Plut. Fab., 25). Но как ни выделялись они своим искусством, для Сципиона они были бесполезны — у них не было ни коней, ни вооружения. Зато консулу позволили сделать набор среди сицилийских греков.

Публий записал в конницу триста юношей из самых богатых семей. Они должны были явиться на тренировку в полном вооружении и на конях. Эти изнеженные молодые люди не могли совершить увеселительную прогулку на лодке, не натянув над собой пурпурный тент от солнца. Жизнь они привыкли проводить в наслаждении и роскоши. Можно себе представить, в какой ужас привела их перспектива сражаться в суровой Африке. А когда стратег заставил их целый день под палящим солнцем проделывать сложные и утомительные упражнения, они совсем пали духом. Измученные, едва держась в седле, ехали они домой. Вдруг консул остановил коня и резко спросил, отчего это у них такой унылый вид. Может быть, они не хотят сражаться в римской армии? Разумеется, несчастные новобранцы хором ответили, что очень хотят служить в Африке. Однако Сципион нахмурился и сурово напомнил, что такое Африка, что там нет даже городов, поэтому, если кто-то чувствует, что не в состоянии сражаться, пусть лучше скажет прямо, чем потом своим нытьем отравлять жизнь остальным. Все молча переглядывались. Наконец один, осмелев, выступил вперед и, запинаясь, пробормотал, что ему не хотелось бы ехать в Африку.