Чтение онлайн

Со следующего дня Масиниссе уже некогда было думать о непризнанной жене, столь многих трудов требовало наведение порядка в захваченной стране. Дело со свадьбой замяли, представив в народе брачные торжества как празднество по случаю победы, а Софонисбу содержали во дворце под охраной римлян в своеобразном почетном плену. Утвердив свою власть в столице, Лелий и Масинисса отправились в западную Нумидию — исконные земли Сифакса. Завоевание проходило под лозунгом воссоединения двух родственных нумидийских народов в единое независимое государство при бескорыстной помощи друзей из-за моря. Усердием самых голосистых и продажных африканцев такой взгляд широко распространился в массах и на первых порах, пока римляне не утвердились силой, принес им успех. Правда, Лелия смущал термин «независимое государство». Он говорил, будто это нечто вроде простонародного словосочетания «масло масленое», но Масинисса утверждал, что для непросвещенных нумидийцев такой идеологический уродец вполне приемлем. Для поддержания независимости Масиниссы в стране Сифакса пришлось оставить здесь значительную часть опытных преданных воинов, а вместо них наспех навербовать новобранцев. Более-менее благополучно устроив дела в Нумидии, Гай Лелий и Масинисса с пленными и длинным обозом, нагруженным добычей, тронулись в путь, держа курс на лагерь Сципиона.

Сифакс, и впрямь будто сгорбившийся, по настоянию Масиниссы шел пешком, жалобно звякая цепями, в гуще бывших придворных, ныне понурых, как и их господин. Только теперь он получил возможность по достоинству оценить необъятные просторы своей страны. Временами, когда царственные ноги слишком явно проигрывали состязание шагающим механизмам никогда не устающих солдат, его взваливали на телегу, и царское тело тряслось на ухабах рядом с мешками зерна. Иногда поодаль мелькал на красавце-коне Масинисса, и глаза его светились сладостным томлением при виде мучений поверженного соперника в войне, политике и любви.

Софонисбе был оказан больший почет. Ее везли в мягкой крытой карете. Но она чувствовала себя не лучше Сифакса. Крепкая воля не позволяла ей смириться с судьбою, силы бурлили в ней и, не находя доступа к деятельности, терзали душу. Она выглядывала в окошко и с ненавистью смотрела на окружающих карету римлян. Колонна, насколько хватало глаз, уходила вперед и назад. Вражеские ряды казались бесконечными. Если бы ее душа вдруг материализовалась, и отдельные частички обратились в воинов, то против римлян восстало бы великое войско. Но ее уделом оставались лишь мечты. Карфагенянка закрывала глаза и воображала лютую битву. Там, впереди, она только что видела грациозно покачивающуюся на коне фигуру римского военачальника, и теперь ей представлялось, как тот размашисто падает, пронзенный ее кинжалом. Губы красавицы трогала счастливая улыбка, ресницы вожделенно вздрагивали. Ей грезилось, словно она, облаченная в роскошные серебряные доспехи, блистая неотразимой красотой, подходит к распростертому на земле трупу Гая Лелия и торжествующе склоняется над ним, занося меч, чтобы отрубить на сувенир прекрасную голову, но вдруг… впивается в его холодеющие губы умопомрачительным поцелуем, какового никогда не знали ее мужья, затем лобзает глаза… В этот момент она может себе позволить такое, ибо римлянин мертв, тогда как живой он для нее только враг.

Хлесткий звук латинской речи возвращал ее к действительности. Софонисба злобно отстранялась от окна, но в следующий момент опять приподнимала штору и мучила свой взор созерцанием ненавистных толп. Взгляд, скользя по кожаным шлемам всадников, вновь и вновь устремлялся туда, где среди невзрачных трибунов выделялся особой статью Гай Лелий. Этот римлянин за всю дорогу даже ни разу не обернулся в сторону пленницы. Невольно любуясь притягательным для женщины зрелищем, карфагенянка начинала строить планы покушения на вражеского легата. Опять ей виделось его мертвое тело, подвластное ее противоречивым страстям, и больная фантазия заново пускала мысли проторенным путем.

Изнывая в своем бессилии от безысходности чувств, она искала взглядом хоть сколько-нибудь родственную душу, но вокруг были только италийцы, даже Масинисса ни разу не появился в пределах видимости из кареты. Впрочем, наряду с досадой, этот факт вызывал в ней и приятный зуд злорадства, поскольку означал, что римляне не доверяют нумидийцу, отравленному ее красотой.

Расчет Софонисбы на Масиниссу не оправдался. Склонив нового царя к поспешной свадьбе, она надеялась отвратить его от союза с иноземцами, или, по крайней мере, сохранить для себя сильную позицию на будущее. Но римляне так круто взяли нумидийца в оборот, что тот не успевал и подумать об измене, а, отказавшись признать в ней жену Масиниссы, они лишили ее не только возможности в дальнейшем влиять на ход войны, но и в перспективе — жизни, так как она не мыслила своего существования в плену у врага.

Сципион, узнав о возвращении легатов, поспешил в базовый лагерь под Утикой. Гай Лелий заранее письмом оповестил его о драме, разыгравшейся в Цирте. Публий был встревожен и сочинял различные варианты действий на случай измены Масиниссы. Как о крайней мере он даже подумывал о реанимации политической фигуры Сифакса. Однако от подобного переворота веяло таким цинизмом, что, поколебавшись, Публий отбросил эту мысль.

Встретившись с Масиниссой лицом к лицу, Сципион понял, что тот не совсем безнадежен, а потому решил всеми силами бороться за своего испытанного союзника. Но пока проконсул только воздал ему в равной степени с Лелием хвалу по поводу удачного похода и ничем не выказал озабоченности, желая получше присмотреться к нему, прежде чем предпринимать что-либо радикальное.

Несчастный Сифакс издали наблюдал, с какой радостью Сципион приветствует Масиниссу, и горестно думал об упущенной им возможности быть на месте соперника. Но когда его подвели к полководцу, и он увидел располагающее лицо Публия, все поражения, Софонисбы и Газдрубалы показались дурным сном. Нумидиец подался вперед и сделал попытку широкого жеста, забыв, что руки скованы цепями. Проконсул обернулся к пленному и нахмурился. Сифакс замер, замороженный произошедшей с римлянином метаморфозой. Он не хотел понимать, что их неодолимой преградой разделила война, и жадно искал в его глазах блестки былой симпатии.

— Ну что, Сифакс, не так мы представляли нашу встречу, когда расставались в твоем порту? — выдержав тягостную для африканца паузу, обратился к пленному Сципион.

— Я оказался слаб… — тяжело, с одышкой заговорил царь, — подлые карфагеняне оплели меня сетью интриг, и я поддался чувствам, в то время, когда надо было руководствоваться рассудком и твоими советами… Меня окружали только враги и льстецы, никто не помог мне узреть правду. Притворные ласки злой фурии ослепили мой ум, и я, послушный дьявольской воле, ступил со своих высот прямо в пропасть. Все эти годы я падал, сам не видя этого, и вот… оказался на дне… Но поверь мне, ясноглазый Корнелий, ныне я не тот, что прежде. Беды не прошли для меня бесследно, я узнал нутро человеческой души, и если смогу пережить такое прозренье, то в будущем наверняка смогу отличить фальшивый камень от алмаза. Я заслужил кару, но я уже наказан. Я раскаялся, Корнелий. Поверь, на меня теперь можно положиться. Я доставил тебе много неприятностей, но все позади, и если ты доверишься мне, я заново заслужу твое уваженье и прощение богов…

— Сочти, сколько раз ты сказал «я», но не единожды не произнес «мы», — холодно заметил Сципион. — А ведь ты — царь, в твоих руках сплелись узлом нити, исходящие от десятков тысяч нумидийцев. Государственный муж несет на себе груз интересов сограждан, и если он, натерев вдруг мозоль, сядет передохнуть, рухнут тысячи судеб. Даже крестьянин, забудь он, «поддавшись чувствам», засеять свой надел, погубит голодом семью. Так что же сказать о царе, потерявшем разум от «ласк злой фурии»? Твое раскаянье, Сифакс, вернет жизнь ста тысячам нумидийцев, которых ты угробил в безумной войне с тем, кто согласно договору и желанью богов был определен тебе в союзники? Твое прозренье возвратит мне год, потерянный на бесплодную возню? Сейчас, благодаря хитрости Газдрубала и твоему безволию, война с Карфагеном только начинается, тогда как она уже должна была бы заканчиваться. Ты виновник и прошлого, и будущего кровопролитий.

— Я всего лишь человек… — пролепетал Сифакс, раздавленный страшным смыслом услышанного.

— Когда человек вступает в общественные связи, он уже представляет собою социальную силу и за свои поступки несет ответственность не перед той или иной личностью, а перед обществом, которому нанес ущерб. А то ведь один тщеславный наглец, возомнив себя Александром, возжелал непомерной славы, сто тысяч других поддались корысти, жажде необычного или иным человеческим слабостям, а в результате свирепые полчища вторглись в мою страну и стали уничтожать все живое. Так, может быть, ты думаешь, народ римский восстал на эту войну, чтобы образумить Ганнибала и принудить его попросить прощения?

Сифакс униженно поник на виду у всего войска и готов был рухнуть на землю. Сципион пожалел его и повел в свой шатер. Там он остался с ним наедине, не считая переводчика Сильвана. Пауза позволила нумидийцу прийти в себя, и теперь, глядя на совсем близко сидящего Публия, он снова забыл, что перед ним проконсул Римской республики, которому поручено жестокое дело — вести войну со смертельным врагом Отечества. Сифакс видел перед собою обаятельного молодого человека, знающего массу интересных вещей, умеющего вести застольную беседу и очаровывать умы.