Чтение онлайн

— Да, Публий, подготовь его к такому шагу и поскорее познакомь нас. У меня неплохие отношения с Эмилиями, и я сам мог бы навестить Марка, но будет лучше, если я предстану перед ним как твой друг. Правда, роль авгура я пока не обещаю, ведь по обычаю от жрецов этой коллегии требуют не только нравственного, но и физического совершенства. Однако мы посмотрим, сколь серьезна хромота юноши и, надеюсь, уладим этот вопрос, в крайнем случае, предложим ему что-либо равноценное.

— Лициний, возвращая к реальной, активной жизни моего Марка, ты спасаешь и частичку моей души! Скажи, чем я могу отблагодарить тебя?

— Кто-то из наших мудрых предков изрек: «Наибольшая несправедливость — требовать платы за справедливость». Если добро делается в уплату за какую-либо услугу, то это уже не добро, потому я хочу, чтобы наши отношения строились на иной основе и были свободны от пут посторонних интересов. Пусть мы будем чувствовать долг только перед Отечеством.

— Прекрасно, Лициний! Если бы я был красноречив, то выразил бы свое мнение по данному вопросу точно такими же словами.

— Очень хорошо, Публий Корнелий, что у нас такое отличное взаимопонимание. Это особенно ценно в свете некоторых моих ближайших планов.

— Я заинтригован, Лициний. После проявленного тобою великодушия, я уже готов ожидать от тебя самых возвышенных и благотворных идей.

— Поговорив с друзьями, я удостоверился в справедливости своих первоначальных мнений относительно предполагаемых магистратов наступающего года, а именно — могу прямо сказать, Публий — навязываемые тебе в коллеги люди — полнейшие ничтожества, своего рода — теренции варроны. Недобрые люди, завистники готовят их в консулы и преторы, чтобы вредить тебе. И это тогда, когда Ганнибал все еще находится в Италии. Я мирный человек по своему характеру, но при встрече с подлостью любой честный гражданин кипит воинственностью. Я, Публий, намерен выставить свою кандидатуру в консулы, естественно, если ты одобришь мое решение, ведь мы должны действовать согласованно.

— Да, Публий Красс, едва ты сейчас заговорил, я сразу догадался, какую мысль вдохнули в тебя боги. Будешь ли ты после этого утверждать, что не Юпитер привел тебя ко мне? Для меня бесконечно дорог мой несчастный друг, но Родина вообще бесценна, потому как она включает в себя не только всех окружающих нас людей, но также предков и потомков. Отдельный человек нам друг, пока он жив, но в понятии Отечества живут и все умершие друзья. И вот ты, вначале явившись, чтобы спасти моего Марка, теперь идешь на помощь Родине. Вдвоем с тобою нам под силу великие дела. Ступай белить тогу, Красс.

С момента возвращения в Италию события в жизни Сципиона следовали одно за другим непрерывной чередой. Теперь подошло время его свадьбы. В этот день Публий был, как никогда, подтянут, выхолен и холоден.

Накануне, отправляясь на ночной покой, он пребывал в отличном расположении духа, но в третью стражу внезапно проснулся, потревоженный мимолетным неясным сновидением или, даже скорее, предчувствием. После этого ему долго не удавалось вернуться в царство Гипноса, а когда он в результате длительной осады все же проник в крепость бога сна, его там встретили неласково, и до самого утра Морфей терзал незваного гостя зловещими снами. В эти мучительные часы воображению Публия представал укутанный в длинные одеяния призрак, который манил за собою и, то призывая, то ускользая, водил его лунной ночью по каким-то захолустным городским кварталам и запущенному саду. Чувствуя обман, он все же не мог противиться чарам этой легкой фигурки, как бы летящей впереди на крыльях развевающейся мантии, и следовал за нею, временами почтительно и робко, временами яростно и зло, жаждая во что бы то ни стало догнать ее, сорвать с лица материю и своими глазами увидеть то, о чем ему уже давно сказали чувства. Но призрак чутко реагировал на все его движенья и легко ускорялся, казалось, не меняя шага, всякий раз, когда Публий предпринимал рывок. В конце концов этот таинственный сгусток света и тени или, может быть, оживший лунный блик завел его на пустырь среди сумрачных развалин и там растворился.

Публий проснулся в бешенстве. Даже во сне он не смог овладеть Виолой. Спустя несколько мгновений гнев сменился задумчивостью. Публий пытался угадать смысл сновидения, выявить, возможно, вложенное в него предостережение, но не сумел этого сделать.

«Наверное, я видел предсмертные судороги моей любви, — с недоброй усмешкой сказал Сципион самому себе, — так что сегодня для меня не столько праздник свадьбы, сколько — траур погребенья лучших чувств. А похоронный обряд должен быть в высшей степени пышным и торжественным. По такому поводу не мешает вспомнить, как это и полагается, предков, ведь нынешний шаг я предпринимаю во их имя, я выполняю долг главы рода».

Публий посетил свои домашние термы, состоящие из двух комнат, и против обыкновения дольше плескался в теплой ванне, чем в холодной.

Потом он принялся тщательно умащать свое тело и лицо всевозможными маслами и благовониями, для чего пригласил в помощь обученных этой процедуре рабов соседа Лелия. Как никогда долго он сегодня расправлял, а где-то, наоборот, собирал складки на тоге и даже — на нижней тунике. Много внимания было уделено им внешнему виду в стремлении наружным лоском прикрыть душевный мрак. Публий весьма преуспел в этом деле, неожиданно открыв в себе таланты щеголя. Причем он с удивлением заметил, что таковые способности по сути своей не являются недостатками и в умеренных количествах составляют элемент культуры, вызывающий расположение и симпатию к человеку, как это было с ним прежде, и становятся уродством только тогда, когда их гипертрофируют и выдвигают на первый план, например, так, как сделал он сегодня. «Вот уж поистине верно, что недостатки есть продолжение достоинств, это подтверждается даже в мелочах!» — мысленно воскликнул Публий.

Итак, он предстал толпе гостей свадебного праздника и просто любопытных в сиянии холодной аристократической красоты, вызывающей восторг, смешанный с настороженностью. Впрочем, его репутация усиливала в людях первое и затушевывала второе, мало кто заметил натянутость и неестественность в поведении и облике Сципиона, а те, которые обратили на это внимание, приписали его излишнюю напряженность тревогам войны и предстоящей политической борьбы. Сам же Публий видел этот день, один из последних погожих дней уходящей осени, в тумане наслоений прошлых переживаний. Однако он добросовестно исполнял весь ритуал, говорил нужные слова, улыбался, был галантен с Эмилией, хотя черты ее лица расплывались в его глазах, трансформируясь в другие, оставившие некогда в душе глубокий оттиск. Но все это Публий проделывал автоматически, не задумываясь, так иногда он отдавал распоряжения по устройству лагеря, одновременно размышляя о тактике завтрашнего сражения. Словно продолжением кошмарного ночного сна воспринимались Публием многолюдное шествие к Эмилиям, официальное предложение, сделанное им Эмилии Павле, выслушанное ею со смущением и радостью, шутливая перебранка родственников, после которой девушка исчезла в глубине внутренних покоев, а через некоторое время предстала восхищенным взорам в облачении невесты, навсегда расставшись с девичьем платьем. Глядя на свадебный узел ее пояса, оранжевое покрывало, Публий вспоминал другую женщину в подобном одеянии, являвшую собою полную противоположность Эмилии. Однако при всей несхожести в миг апогея женской судьбы их роднило сияние в глазах, лучезарное выражение лиц, светящихся стыдливостью и счастьем. Видя сегодня в невесте Эмилии отблеск невесты Виолы пятилетней давности, он готов был одновременно и обоготворить Павлу, и убить ее за радость и муку воскрешенных картин грандиозной свадьбы в Новом Карфагене. Когда же «посланница Юноны», взывая к богам, соединила правые руки молодых, Публий едва не вскрикнул. Правда, в этом эмоциональном взрыве он выплеснул излишек нездоровой нервной энергии и в дальнейшем уже лучше владел собою, отдавая дань памяти лишь тихой грустью.

Во время жертвоприношения Публий почему-то был уверен, что боги не примут его свадебной жертвы, и был удивлен и даже несколько обижен, когда гаруспик сообщил о благоприятном исходе таинства, сулящем молодым долгую жизнь в согласии и счастьи.

Традиционные обряды протекали удручающе медленно. Родственники и друзья выступали с бесконечными напутствиями и пожеланиями. Публий был окружен истинной радостью и вопреки мрачному состоянию духа все же восхитился солидарностью сограждан. Его товарищи сегодня ликовали так, будто сами они женятся, и это придавало ему силу, чтобы преодолеть тоску.

Глядя на свою невесту, он всячески пытался убедить себя в том, что на его долю выпало необычайное счастье, внушал себе, что Эмилия — самая красивая женщина на земле, по крайней мере, теперь, когда душа Виолы увяла от грубого дыханья варваров, и факел одухотворенности погас над ее красотой, погрузив ее в сумрак невежества. Он мысленно делал комплименты образованности и уму Эмилии. Сознание при этом послушно восхищалось, а чувства спали, как и прежде, и видели чудесный сон сказочной жизни, озаренной прекрасной Виолой.

Наконец-то день начал блекнуть. Сципион с удовлетворением отметил сгущение небесных цветов в проеме атрия, сейчас он с содроганием подумал о длинных июньских днях, в которые римляне обычно справляли свадьбы, и возблагодарил богов за то, что они сократили ему муки укороченными часами осенней поры. Зато тут же его уколола мысль о предстоящей длинной ночи, и он уже засомневался, действительно ли удобнее жениться на подступах к зиме или все же лучше — летом.

С наступлением вечера праздник переместился на улицы города. Свадебная процессия, многократно увеличенная толпою простого народа, торжествующего по поводу знаменательного события в жизни своего любимца, в порхающем свете сотен факелов, под звуки флейт с игривыми песенками двинулась вокруг Палатина к дому Сципиона. Эмилии жили на том же склоне холма перед Бычьим рынком, что и Корнелии, прямой путь был очень короток, потому для шествия был избран кружный маршрут.