Чтение онлайн

Во всех таких путешествиях по городу Публия неизменно сопровождала группа друзей и целая толпа клиентов. Это было проявлением как римских традиций вообще, так и его персональной значимости. Причем, где бы он ни появлялся, его свита росла по закону лавины, присоединяя почти всех окружающих, она запруживала улицы, затопляла площади. Над Римом гремело ликованье. Правда, не все соотечественники были искренни в выражении добрых чувств, некоторые вели себя так из корысти, другие — по инерции, следуя за большинством, как овцы на выпасе, а третьи шли на компромисс из-за невозможности вступать в конфронтацию с выдающимся человеком пока не будут собраны достаточные силы для борьбы. Но, так или иначе, все римляне признали величие Сципиона. С ним теперь стремились наладить отношения и Фабии, и Клавдии, и Валерии. Сам Публий относился к почитанию сограждан с естественностью человека, достойного славы. Он был органичен в нынешнем состоянии, поскольку качествами и деяниями соответствовал оценке окружающих, был самим собою, потому что именно таким его воспринимало общество.

Однако слава Сципиона стала выходить из берегов разума, люди обезумели в экстазе поклонения. Издавна питаемые к Публию симпатии после его блестящего успеха на поприще войны как бы получили законное основание и вырвались из глубин народного духа на поверхность государственной жизни. Город будоражили идеи наделить исключительную личность исключительными же полномочиями и почестями. Мнение форума захлестывало курию, воздействовало на сенат и магистратов, получая порой воплощение в соответствующих предложениях официальных лиц. Всерьез обсуждались мнения о том, чтобы сделать Сципиона бессрочным консулом, поставить ему статуи на Комиции, у ростр, в курии, на Капитолии и даже в самом святилище Юпитера, приравнять его к богам и проносить изображения обожествленного героя в торжественной процессии во время празднеств наряду с ликами других небожителей.

Сципион искренне, где и как только мог, отказывался от столь неумеренных почестей, чуждых римскому духу, используя для вразумления соотечественников любую возможность. В конце концов он был вынужден попросить городского претора собрать народную сходку и открыто обратиться к людям с имеющимися у него соображениями по этому вопросу. Публий разъяснил, что все его деяния совершены благодаря римским законам и нравам, а если государство дает простор и способствует своим гражданам творить подвиги и достигать человеческих вершин, то ни в коем случае нельзя искажать его структуру чрезвычайными мерами, недопустимо изменять существующие порядки, ибо порча государства приведет к порче людей. «Уважение к живому человеку должно основываться на его авторитете, — утверждал Сципион, — но не за счет постановлений и статуй, каковые необходимы только, чтобы запечатлеть достойного гражданина для потомков, лишенных возможности непосредственного общения с ним. Живое следует измерять живым, каждый человек должен постоянно двигаться вперед, и путь его может отразиться только в сердцах и умах людей, тогда как мертвый мрамор или медная доска способны запечатлеть лишь того, кто исчерпал себя и закончил земные труды». После этого народ еще сильнее восхитился своим героем, но стал вести себя сдержаннее, не позволяя более славе перерастать в бесчестье чрезмерных восхвалений.

На золотистом фоне всеобщего уважения и почитания великого человека грязной кляксой зияла непримиримая ненависть Марка Катона, единственного, в ком достало отваги и желчи бросить вызов безупречному авторитету Сципиона. По всякому поводу и без повода Порций порочил Публия, трактуя перед окружающими все его поступки в дурном смысле. Гордость и достоинство Сципиона он называл высокомерием, ум — хитростью, в проявлении великодушия усматривал низкую корысть, в доброжелательности — лицемерие, в щедрости — скрытую жадность, в отказе в пользу друзей от власти республиканских магистратур — стремление к власти абсолютной монархии. Катон заявил о своей враждебности к Сципиону с первой же встречи после нелицеприятного расставания в Африке. Это произошло на форуме при стечении большого количества плебса. Публий проходил в сторону табулярия, когда увидел давнего недруга у продуктовой лавки. Катон только что рьяно торговался с вольноотпущенниками, давая тем самым урок своему рабу, ответственному за доставку снеди к его столу, но, узрев врага, прикипел негодующим взором к шумной веселой ватаге друзей Сципиона. В силу своего характера и благодушного настроения Публий забыл о неприятностях, причиненных ему этим человеком, и направился к Катону для приветствия. Однако тот, выждав, пока намерение Сципиона не сделалось очевидным для всей публики, в последний момент демонстративно отвернулся от него, предпочев выказать себя хамом, лишь бы только поставить в неловкое положение своего недавнего императора. Присутствующие затаили дыхание, а кое-кто злорадно хихикнул. Но чувство естественного превосходства позволило Сципиону легко обернуть эпизод к собственной пользе. Он сказал, обращаясь к спутникам, но так, чтобы его слышали все: «Друзья, вначале я подумал, будто передо мною мой неудачливый квестор Катон, но потом выяснилось… что так оно и есть, это и в самом деле Порций». Фраза содержала в себе сразу два скрытых смысла: в первом значении она показывала, насколько Катон оказался ниже мнения о нем Публия, а во втором — жестоко язвила его за бестактность и определяла ему надлежащее место, используя латинское созвучие фамилии «Порций» со словом «свинья». Все римляне были ценителями остроумия, и в ответ на замечание Сципиона в толпе грянул хохот. Катон ядовито покраснел от позора и в следующий миг хотел броситься на обидчика врукопашную, но патриции Сципионовой свиты столь тонко улыбнулись, проявили такую холодную надменность, словно бы не удостоив Порция даже полноценной насмешки, что ясно продемонстрировали, насколько их аристократическая сдержанность выше его плебейской горячности, и он будто примерз к булыжникам мостовой, а краска в лице сменилась ледяной бледностью. Только Луций Сципион не утерпел и, нарушив эффектную паузу, небрежно обронил через плечо: «Тускульская мышь презрела римского слона». Катон дернулся от удара этой фразы и взглядом вонзил в спину Луция пучок отравленных стрел ненависти. Тут его поглотила толпа сопровождающих Сципиона, и он долго барахтался в ней, изнемогая в напрасных попытках вырваться на волю.

Итогом этого происшествия стало то, что друзья Порция сочли его чудаком, а все остальные утвердились во мнении о нем как о склочнике, злоба которого уже не вмещается в судебных залах. Но Катон не сдался и с невиданным упорством продолжал последовательно проводить политику дискредитации Сципиона и его окружения, больше потешая этим людей, чем встречая их сочувствие. Однако эпизод остался эпизодом, все остальные римляне безоговорочно отдавали должное победителю Карфагена. Если же у кого-то и была личная либо родовая неприязнь к нему, голос справедливости заставлял почтительно смолкать недобрые чувства пред именем Сципиона Африканского.

Заслуги Публия Сципиона сразу же поставили его на первое место в сенате. Без него отцы города даже не собирались в курии, разве что для решения второстепенных вопросов. Ныне не существовало организованной оппозиции партии Корнелиев-Эмилиев, возникали лишь частные разногласия. Теперь спорили не из-за того, что предложение внесено неугодным лицом, а только по существу проблемы. Сципион считал вполне естественным такое положение, поскольку он практикой доказал превосходство своей идеологии, и ему казалось, что конструктивный метод навечно утвердился в деятельности сената.

Подавив авторитетом притязания неприятельской группировки, Публий сосредоточился исключительно на задачах государства и стал проводить в жизнь давние замыслы о гармоничном устройстве ойкумены как единого организма, в котором Риму отводилось место идеологического центра, но никак не роль тирана. Однако Сципион был силен во внешней политике и плохо знал внутреннее состояние Республики. Воюя многие годы в заморских краях, он не имел представления, до какой степени война поразила его собственную страну.

А разорение Италии дошло до крайности; ни в Сицилии, ни в Африке, ни в Испании не наблюдалось ничего подобного. Население Италии уменьшилось почти вдвое, четыреста городов лежало в руинах, плодовые рощи и виноградники были сожжены. Крестьянские хозяйства — основа здешней экономики — распались как из-за прямых бедствий войны, так и потому, что отцы семейств, а следом и взрослые сыновья покинули землю, встав под знамена легионов. Теперь же, возвращаясь в родные места, изувеченные ветераны обнаруживали, что их избы сгорели, участки заросли бурьяном, а семьи канули в пунийском рабстве, рассеявшем их по всему свету. Редко кто из них находил в себе моральные и физические силы, чтобы остаться на этом кладбище своей прежней жизни и возродить землю и самих себя. Тяжко было видеть крушение родных сел, повсеместный глубокий упадок Италии после триумфов ярких побед и ликования Рима, а потому ветераны, залив душевные раны вином, спешили покинуть руины и шли в столицу, где можно было прожить несколько лет на жалованье и премиальные, полученные за военную службу. Там мало кому из них удавалось заняться полезным ремеслом, и большая часть недавних героев превращалась в угодливых нищих, пресмыкающихся перед нобилями и кормящихся объедками с их столов. А в то же время опустевшие земли захватывали аристократы и богачи, наводняя их дешевыми рабами, в результате чего коренное население Италии заменялось разноплеменным сбродом из Африки, Испании, Галлии, Сардинии и Сицилии. Причем на поверхность экономической жизни всплывали темные личности, нажившиеся на военных поставках и всяческих авантюрах за счет трещин в законах государства, образовавшихся под ударами войны, богатевшие, пока другие разорялись, ковавшие состояние из трупов, обращавшие в золотые россыпи слезы и кровь сограждан. Так, например, удалось раскрыть происхождение собственности группы бывших откупщиков, а ныне людей с виду достойных, достигших в размерах имущества сенаторского ценза и потому претендующих на магистратуры. При рассмотрении дела этих новых «нобилей» на судебном процессе, затеянном их менее удачливыми коллегами, выяснилось, что, занимаясь снабжением войск в провинциях, они топили в море свои старые пустые посудины и взыскивали за них с учетом несуществующих грузов полномасштабную страховку с Республики, задыхающейся в петле военных расходов, а также организовывали нападения пиратов на купеческие караваны сотоварищей по промыслу и получали хорошую долю в бизнесе морских разбойников. Этих предпринимателей, конечно же, осудили, но зато многие другие, сумевшие скрыть происхождение своих капиталов, теперь благоденствовали и гордо взирали из роскошных лектик, проплывающих над толпой, на суетящихся внизу отцов и братьев тех несчастных, кого они когда-то тайком продали пунийцам в рабство, и небрежно отвечали на их поклоны. Преуспевание подобных людей разъедало мораль общества и, проникая в поры нравственной основы государства, вызывало в нем социальное напряжение, грозящее с достижением определенной, критической величины расколоть его подобно тому, как вода, натекающая в щели утеса, замерзая в холодную пору, разрывает его на куски.

Развал италийского хозяйства не долго оставался тайной для Сципиона и других сенаторов. Все их глобальные планы рушились при столкновении с реальностью. Государство находилось в тяжелом кризисе. Необходимо было срочно восстанавливать земледелие в стране, а заодно и главную социальную силу Республики — крестьянство. Пока еще в Риме не было голода, поскольку народ питался трофейным хлебом, в гигантском количестве привезенном Сципионом из Африки, более того, продовольствие стоило, как никогда, дешево. Но военная добыча лишь отсрочивала катастрофу, предоставляя время для возрождения собственной экономики, но не более того. Поэтому Сципион пересмотрел программу действий и первым делом через дружественных ему магистратов внес на обсуждение сената проект постановления о демобилизации своих солдат и наделении их землей из государственного фонда, расширившегося за счет угодий, конфискованных у италийских союзников Карфагена. Он и раньше имел в виду эту меру, но придавал ей меньшее значение, чем теперь, считая лишь наградой ветеранам, а не средством восстановления экономической силы государства.

Для всех была очевидна польза от исполнения этого замысла, но предложение затронуло другие проблемы настоящего периода. В первую очередь возмутились нобили, не принадлежащие к группировке Сципиона. В победных экспедициях в Испанию и Африку Публий обогатил своих друзей и славой, и добычей, но его политические противники, оставшись в стороне, не получили ни того, ни другого и теперь жаждали реванша. Повод к тому был: назревающая война с Македонией, в которой Фульвии, Валерии и Клавдии хотели воспользоваться блистательным войском Сципиона. «Как же так! — восклицали они. — Надвигается война со знаменитым противником, непобедимой фалангой Александра, ныне серьезно усовершенствованной Филиппом, а мы распускаем лучших солдат! А ведь это тем более недопустимо, — утверждали поборники славы, — что скудная земля Балкан не способна прокормить большую армию, а потому качество воинов приобретает в таких условиях особую значимость!» Сенаторы этого лагеря предлагали использовать отлаженный военный механизм государства для покорения чужих стран, чтобы создать изобилие в Италии за счет военной добычи. «Мы потеряли мирную структуру, но зато необычайно развили военную. Так зачем же разрушать то, что имеем, когда не располагаем ничем взамен?» — веско вопрошали они. Другие, в основном средний слой сената, противились идее Сципиона по иным причинам. Они не хотели отдавать землю простонародью, поскольку сами надеялись завладеть ею, чтобы заложить экономический фундамент для своего восхождения в разряд нобилей, консулярной знати. Третьи, не отвергая законопроект в принципе, считали его преждевременным, так как, по их мнению, вначале следовало выработать общий план государственных мер по восстановлению хозяйства Республики, а затем, уже в его рамках, рассмотреть вопрос о ветеранах.

В ходе политической борьбы идеологическая позиция Сципиона сблизилась со взглядами третьей группы, и в союзе с этой силой его партия справилась с противодействием оппонентов, сделав им лишь незначительные уступки, касающиеся качества выделяемых солдатам земель и этапности демобилизации. В течение нескольких месяцев были выработаны главные направления внутригосударственной политики на ближайший период. Так, было решено: во-первых, расформировать легионы Сципиона, следом за ними — и другие войска, сражавшиеся против пунийцев, но одновременно стараться привлечь ветеранов в качестве добровольцев под знамена новых подразделений высоким жалованьем и славой предстоящих походов, в дальнейшем же не допускать длительного отрыва граждан от мирной жизни и регулярно проводить в армии ротацию; а во-вторых, наделить Сципионовых воинов участками на сравнительно мало пострадавших территориях, исходя из расчета двух югеров (0,5 гектара) за каждый год службы, тогда как разоренные поля — сдать в долгосрочную аренду аристократам, дабы в тяжелых условиях использовать большие капиталы и рабский труд. При этом были задуманы малые колонии на триста семей каждая в пограничных, стратегически важных районах Италии, чтобы прикрывать страну от посягательств ненадежных соседей. Таким образом внутренняя политика переходила во внешнюю.