Чтение онлайн

Мне нравилось наблюдать за жителями винодельческого двора. После чудовищного храма я была уверена, что увижу озлобленных и жестоких людей, но эти не были такими. Я думала, что не смогу смириться с тем, что рабы вообще существуют, даже размышляла, смогу ли уговорить Келлфера забрать с собой стольких из них, скольких мы сможем. Но, просматривая роящиеся в их мыслях образы, я поняла, что рабы были довольны своей судьбой. Похоже, никто не запрещал им любить, никто не ограничивал их стремление к красоте и даже свободы им предоставлялось достаточно, чтобы они по очереди подолгу отдыхали и заводили между собой семьи. На них не было следов физических наказаний, а в обращенным к хозяевам лицах не было страха — одна признательность. Пар-оольцы же смотрели на них равнодушно-доброжелательно, и даже когда кто-то из рабов оступался или был неловок, не вспыхивали недовольством, хоть и могли беззлобно рассмеяться. Удивительно.

Казалось, не так уж рабы в Пар-ооле отличаются от безымянных в Империи Рад, но чем больше я вертела эту мысль, тем больше ругала себя за нее. Рабство — это же рабство? Наверно, им нельзя менять хозяев. Наверно, все решения принимаются за них. «А что, в Империи иначе? — иронично спрашивал внутренний голос. — Почему ты вообще считаешь, что все пар-оольцы — варвары, как те, что заперли тебя?» Я слышала, что в Черных и Коричневых землях безымянным запрещено поднимать глаза на представителей знатных родов — здесь же рабы и хозяева запросто обменивались улыбками.

Я продолжала смотреть во все глаза, уже совсем не скрываясь. Мой мысленный взор блуждал, я искала что-то, что опровергнет почти преступный ход рассуждений, но не находила.

И тут один из сыновей старшего хозяина поднял голову и вдруг взглянул прямо на меня. Он был очень красив, хоть его красота категорически отличалась от той, которая мне была мила: кожа ровная, лоснящаяся здоровьем, крупный выразительный рот, большие широко расставленные глаза, а заплетенные в одну сложную широкую косу волосы доходили почти до икр. Он был высок и широкоплеч, и привлекал к себе внимание каждой женщины, заходившей во двор — разве что, кроме рабынь. Я стояла у окна на втором этаже, совсем рядом, нас разделяло не больше двадцати шагов, так что когда наши взгляды неожиданно встретились, его взор выхватил в лиловом облаке штор мою фигуру, он успел заметить и распущенные волосы, и даже тяжелое литое украшение на груди. Блеснули в улыбке белые зубы, я ощутила всплеск заинтересованности и яркой симпатии — и тут же спряталась за занавеску. Келлфер предупредил меня, что я должна сказаться больной на время его короткого отсутствия, и любое внимание к моей персоне было бы лишним. Сквозь щелочку мне было видно, как мужчина обратился к своему брату, и тот сделал жест рукой — таким обычно дети показывают, что не будут болтать. Это не потушило, но охладило интерес, и мужчина снова занялся делом, с силой переступая ногами в кадке. Некоторое время я унимала дыхание. А потом, поняв, что испугалась такой мелочи — не смерти, не ломающего волю артефакта, не ужасной порабощающей клятвы — облегченно рассмеялась.

Внезапно за дверью что-то зашуршало, и кто-то заколотил в деревянный косяк, будто стараясь привлечь внимание, но не поднять особого шума. Это было странно: все должны были знать, что я глухонемая, разве кому-нибудь пришло бы в голову стучаться?

Я насторожилась и вышла на середину комнаты, решая, что делать.

Келлфера не было уже несколько часов. Он предупредил, что не вернется до завтрашнего дня, поэтому оставил мне скрывающий меня от любого поиска артефакт, сейчас болтавшийся у меня на поясе — чтобы активировать его, нужно было прикоснуться к затейливой форме голой кожей сразу в трех местах — и я положила на эту неровную звезду руку, не зная, стоит ли прятаться.

Дарис, лишенный сознания Келлфером сразу, как мы оказались наверху, спеленутый ограничивающим силком, спал в соседней комнате. Келлфер объяснил мне, что Дарис не проснется, а даже если проснется — не сможет подняться и издать ни звука, пока на него накинуты три плетения, которые может снять только обладающий даром шепчущий и только снаружи. Кроме этого, на двери Келлфер тоже оставил заговор, не дававший открыть ее изнутри. Дариса не могло разбудить даже извержение вулкана, он выглядел как измученный лихорадкой спящий пар-оолец, но если бы кто-то зашел к нему в комнату, то мог бы заметить едва видные полосы силков под одеялом.

Келлфер предложил мне тоже сказаться больной, и предупредил хозяев, чтобы не заходили в наши покои вплоть до праздника, если не хотят заразиться стылым потом — очень легко распространяющимся, неприятным, хоть и не опасным заболеванием. Так что было странно, что кто-то вообще постучал в мою дверь, и никому открывать не стоило.

Просьба открыть тем временем становилась все очевиднее, раздался женский голос, бормотавший что-то по пар-оольски. Под дверью появилась какая-то длинная травинка, которой девушка размахивала, метя пол, привлекая внимание. Мне сложно было уловить, о чем думает незнакомка за дверью, так как я не видела ее, но, прислушавшись, я ощутила сильный и так чуждый этому расслабленному месту страх.

— Свет, пожалуйста, пожалуйста, открой, пусть она откроет, пожалуйста… — тихо проплакала незнакомка, и я ошарашенно шагнула к двери. Никто из виденных мною здесь рабов не имел в своем сознании образа Света, никто не говорил по-имперски.

Я приоткрыла занавес на резном окошке. Тут же из прорези на меня уставились два светло-серых глаза. Женщина, на вид не больше двадцати, одетая как рабыня, молитвенно сложила руки перед окошком, не сводя с меня своего полного мольбы взора. Губы ее шевелились, и она продолжала просить Свет умилостивить мое сердце. Где-то на лестнице раздались гулкие, неспешные шаги, и девушка широко открыла рот. Лицо ее стало похоже на трагическую маску.

Я понимала, что могу пожалеть. Но Дарис спал очень крепко, а девушка была в таком отчаянии, что у меня начали слезиться глаза. И я отодвинула засов, пропуская ее внутрь.

.

.

В этот раз стук в дверь был уверенным и мерным, будто кто-то вколачивал колышек в бревно. Я знала, что пришли искать мою спрятавшуюся под грудой подушек гостью, и понимала, что просто так пришедшие не уйдут. Они что-то говорили на этом неизвестном мне языке, что-то кричали. Я понимала, что на стук реагировать не могу — они думали, что я глухая — и с напряжением ждала, когда они решатся высаживать дверь. Я подошла к двери ближе, вслушиваясь, мой взгляд растерянно метнулся по комнате — и встретился с серыми глазами спасенной мной рабыни.

Проклятие. Проклятие!

— Эмер обиор тиреандра! — торжествующе, но негромко воскликнула девушка. — Ту ари марион! Мерегса.

Как глупо было все, что я делала: конечно, она все поняла. Как может быть глухой та, что прислушивается к шуму за дверью, кто вздрагивает от стука? Она вылезла из-под подушек, будто больше не боялась быть пойманной, и подошла ко мне ближе. Лицо ее было любопытным.

— Вара ни о? — спросила она, подозрительно сощурившись.

Скрываться дальше никакого смысла не имело. Какая пар-оолка не понимает пар-оольского языка?

— Я не понимаю тебя, — тихо уведомила я ее. — Не на этом языке.

Девушка так широко раскрыла глаза, что они, казалось, должны вылезти из орбит. Четыре косы, заплетенные на пар-оольский манер, смешно подрагивали на кончиках.

— Ты не только не глухая, ты же говоришь как в Империи Рад, — выдохнула она. — Но как?

— Я объясню позже, — шепнула я. — Они не должны знать. Как думаешь, ворвутся?

— Не, вряд ли, — вдруг расплылась девушка в улыбке. — Стылый пот же. Никто не хочет болеть. А твой отец, говорят, ужасно много заплатил. Они любят деньги, побоятся тебя тревожить. Я Янка дочка Кацпера. А ты?

Янка и Кацпер. Темно-русые волосы, серые глаза, коренастая фигура. Я решила, что она была выходцем из Коричневых земель.

— Ния, — представилась я новым именем, протягивая руку.

Янка с силой схватила меня за запястье:

— Как я рада! Ты же меня не сдашь?

— А насколько серьезно ты влипла? — подмигнула я.

Вдруг шорохи за дверью умолкли. Шаги начали отдаляться. Мы стояли, не шевелясь, и смотрели друг на друга, пока не перестали их слышать, а потом Янка бросилась мне в ноги: