Secretum
Шрифт:
После того как всплеск чувств улегся, тон письма вернулся к рассудительному. В истории с Ламбертом Атто особенно старался показать храбрость и мужество и скрыть беспокойство, которое на самом деле мучило его.
«Что касается меня и моей жизни, то не беспокойтесь обо мне, дорогая подруга. Конечно Ваш прекрасный восточный камень всегда со мной. Как я могу забыть безоар? Во Франции он также очень высоко ценится как средство против злой лихорадки и яда. Если посол примет меня, то я буду держать камень у себя в кармане, чтобы он помог, если мне станет плохо.
Как бы там ни было, будучи еще молодым я хорошо знал отца графа фон Ламберга: он был послом императора в Мадриде именно в то время, когда я с кардиналом Мазарини пребывал на Фазаньем острове в связи с мирными переговорами между Францией и Испанией. Мы увели из-под носа Империи руку инфанты Марии Терезии, которую так жаждал получить король Леопольд в Вене. Король Филипп IV со склоненной головой отдал ее Людовику XIV, ради того чтобы вырвать у нас менее позорные условия мирного договора. И это было к счастью: иначе христианнейший король не смог бы сегодня предъявлять претензии на испанскую корону для своего внука, Филиппа Анжуйского. Правда, Филипп IV заставил Марию Терезию подписать отказ от любых претензий на испанский трон (как его в свое время подписала Анна Австрийская, перед тем как стать женой короля Франции Людовика XIII). Однако многочисленные юристы уже доказали, что эти заявления об отказе на корону не имеют законной силы.
Таким образом, Ламберг оказал Австрии весьма плохую услугу, моя дорогая, тогда как мы принесли Франции большую пользу. Если сын равен отцу в ловкости, то, разумеется, ни я, ни интересы Франции в испанском престолонаследии не будут подвергаться опасности. Как бы там ни было, я скоро об этом узнаю: прибытие императорского посла ожидается в ближайшее время. А Вы? Когда здесь будете Вы?
Сильвио был высокомерен, да, но он уважает богов, а Вашим Купидоном он был однажды побежден. С тех пор он преклоняется перед Вами и называет Вас своей.
Хотя Вы никогда не принадлежали ему».
Я взволнованно оторвал глаза от последних строчек. Бедный аббат Мелани, он напомнил мадам коннетабль о любви, которую испытывал к ней на протяжении сорока лет, и даже унижался, указывая на свое не подлежащее изменению состояние кастрата: Мария никогда не была и никогда не могла быть его.
В конце письма наконец беглое упоминание о том самом Лидио:
«А сейчас перехожу к нашему Лидио. Не будем больше говорить об этом: Вы пока что победили. Но то, что Вы получите, когда мы увидимся, убедит Вас. Тогда Вы измените свое мнение. Вы знаете, насколько важны для него Ваше суждение и Ваше согласие».
Я закрыл папку и задумался над прочитанным. Судя по переписка с мадам коннетабль, Атто интересовали исключительно дипломатическая сторона испанского престолонаследия и связанные с этим опасности (в том числе и для его здоровья и жизни). Ни единого слова о предстоящем конклаве, ради которого, собственно, как Атто утверждал, он и прибыл в Рим. И не только это: из писем выходило, что Атто опасался стать мишенью для императорских кинжалов (или ядов) из-за испанского престола, но при этом он не вспомнил о конклаве, где будет вынужден защищать французские интересы против австрийских. Я мог бы сказать, что конклав вообще не интересует аббата.
Здесь я прервал свои размышления: это впечатление казалось бессмысленным и абсолютно безосновательным. Я просто не мог поверить, что Атто совершенно равнодушен к конклаву, уже маячившему на горизонте.
Все это был какой-то абсурд. Но разве не сам аббат лично много лет назад учил меня делать выводы даже из предположений и при этом не бояться самых невероятных возможностей? Конклав и престолонаследие… Так, было очень похоже на то, что исход наследования престола Испании зависел от конклава.
Я быстро вернулся к оставшейся корреспонденции, надеясь узнать что-либо о таинственной графине S. Пачки писем были, в общем, очень большими: секретные доклады, подробные рефераты об Испанском королевстве и короле Карле II. Они были пронумерованы, цифры в уголке были едва заметны. Я открыл первое письмо. Оно оказалось очень давним: мадам коннетабль писала из столицы Испании.
Здесь, в Мадриде, все спрашивают себя, что будет с королевством после смерти короля. Последние надежды на появление наследника давно уже развеялись: el Rey болен, и, как все говорят, его семя уже мертво. В то время как болезнь пожирает бедное тело короля, все идет к закату в этом королевстве, над которым никогда не заходит солнце: мощь Испании, роскошь двора, да, даже славное прошлое – все затмевается бедой современности…»
Я с удивлением читал эти полные беспокойства горькие строки. Кто такой, собственно, король Испании Карл II, el Rey,как назвала его мадам коннетабль в своем письме к Атто? Мне стало ясно, что я абсолютно ничего не знал об умирающем короле этого необъятного королевства. Итак, я погрузился в печальное чтение этого отчета, всем своим существом испытывая ощущение угрожающей катастрофы, которое, словно умело разбрызганный яд, вызвали во мне эти тайно прочитанные строчки.
«Пусть сдвигаются портьеры, опускаются занавески на больших стеклянных окнах, солнце изгоняется из тронного зала, и, сжалившись, опускается безлунная ночь над Эскориалом: тело короля находится в ужасном разложении, друг мой, и вместе с ним весь его род.
Пусть поднимется ураган, чтобы унести унизительное зловоние королевской смерти, давайте вместе выпьем воды из Леты, чтобы гордая Испания забыла позор такого отвратительного конца».
Жалобы мадам коннетабль глубоко тронули меня, но тем не менее я читал дальше: эти заклинания были не просто метафоры. Жизнь в королевском дворце действительно проходила без дневного света, лишь в тусклом сиянии немногочисленных свечей: так пытались несколько смягчить впечатление от ужасного вида тела и лица короля.
«Нос распух и покрылся язвами, высокий лоб обезображен опасными гнойными мешками, щеки пепельно-голубые, дыхание отдает гнилью от разлагающихся внутренностей. Веки цвета красного мяса нависают над темно-синими загноившимися слезными мешками, темные запавшие глаза двигаются с трудом и почти ничего не видят. Язык больше не слушается, речь бессвязная, запинающаяся, одно бормотание, непонятное для всех, кто ни был с ним».
У пребывающего в беспомощном, жалком состоянии короля, рассказывала далее мадам коннетабль, постоянно бывают обмороки. Он теряет сознание и повергает весь двор в панический страх, затем приходит в себя и рывком встает, чтобы, как марионетка без веревочек, уронить себя на трон. Сонливость сменяется внезапными и очень острыми припадками падучей болезни. Он ходит шатаясь, с огромным усилием, и способен держаться на ногах, только опираясь на стены, столы или на чье-нибудь плечо. Он едва может поднести руку ко рту. Его внутренние органы разрушены. Ноги распухают все больше и больше. Нарастает угроза водянки. Его лечат диетой из кур и каплунов, вскормленных змеиным мясом. Питье – свежая коровья моча. Уже несколько месяцев, как el Reyможет только встать с кровати, дойти до кресла, а потом – опять до кровати. Его тело уже начало разлагаться. А ему только тридцать девять лет.
Я прервал чтение: король Испании был всего лишь на два года старше меня! Какая же страшная болезнь могла так изуродовать его?
Я быстро пробежал глазами страницы в поисках ответа.
«Припадки падучей болезни разрушают тело короля все больше и больше, друг мой. Мы при дворе за это время уже научились определять первые признаки надвигающегося приступа: нижняя губа его величества сначала становится бледной, как у мертвеца, затем на ней появляются красные, синие и зеленые пятна. Сразу же после этого начинается дрожь в ногах. В конце концов все тело содрогается в страшных конвульсиях и судорогах, раз, два, десять раз».
Много раз на дню у Карла II случались приступы рвоты. Отталкивающая, выступающая вперед нижняя челюсть католического короля, унаследованная им от предков – Габсбургов, не просто уродлива: когда король закрывает рот, его нижние зубы, слишком далеко выдающиеся вперед, не попадают на верхние, так что между ними можно спокойно засунуть палец. Король Карл не в состоянии пережевывать пищу. К несчастью, он унаследовал от своих предков (а именно от Карла V) еще и обжорство, то есть он глотает все целыми кусками. Гусиную печень он поглощает так, словно пьет вводу, в то время как целый двор с хмурыми лицами в бессилии наблюдает за этим. И вскоре после того, как он встает из-за стола, рвота извергает из него все съеденное. Рвота сопровождается высокой температурой и сильной головной болью, которые на целые дни приковывают короля к постели. Он вряд ли в состоянии выполнять рекомендации своих советников, и он никогда не смеется. Даже придворные шуты, карлики или марионетки, которые раньше заставляли короля смеяться от души, не забавляют его более.
Нельзя сказать, чтобы разум, память и дар речи покинули его полностью. Однако большую часть времени король молчит и пребывает в тоскливом настроении, он отупел, стал малоподвижным, а распорядок его дня планируется печальными часами приступов астмы.
Его подданные постепенно начинают привыкать к тому, что в короли им достался человек, находящийся в таком состоянии. Послы же иностранных государств не верили своим глазам: при первом визите к королю после вступления в должность, они обнаруживали, что стоят перед смертельно больным существом с пустым взглядом и бессвязной речью. Облегчение от его вида наступает единственно, если отвести взгляд и нос в сторону.