Чтение онлайн

Нам необходимо сделать еще один шаг в данном направлении, потому что богословская традиция настолько однобока в своем акценте на Божественном величии, что аспект взаимоотношений между Богом и человеком чаще всего остается без должного внимания. Если мы будем воспринимать седьмой день как указание на данные отношения, это обогатит богословие творения и, возможно, исправит перекос в сторону Божьего владычества и могущества, который подразумевает отчуждение. Юрген Молтманн постарался высветить эту сторону седьмого дня, предположив, что «Бог, покоящийся пред лицом Своего творения, в этот день не возвышается и не господствует над миром: Он “прислушивается” к миру; Он поддается влиянию с его стороны, позволяя тому, что Им было сотворено, прикоснуться к Нему. Он принимает сотворенное сообщество как Свое окружение» [69] . Смирение отнюдь не противоречит величию, и близкое общение с творением в седьмой день отнюдь не сводят Божественную власть на нет, и все же смирение и близость – это весьма неожиданные составляющие седьмого дня в рассказе о творении, которыми чаще всего пренебрегают. Как отмечает Михаэль Велкер, «созидающий Бог – это не только Бог действующий, но еще и реагирующий, тот Бог, Который откликается на то, что Он созидает» [70] . Седьмой день носит интерактивный характер. Он был учрежден, чтобы Бог мог приобщиться к опыту людей, войти в их жизнь.

Божий покой, прекращение творческого процесса в седьмой день, позволяет сделать еще одно наблюдение (уже пятое по счету) о том, что за мотив стоит за творением и седьмым днем. Так что же заставило Бога учредить седьмой день и сопроводить его столь значимой церемонией? Карл Барт весьма тонко подмечает, что характерная Божья черта, открывающаяся нам «в покое седьмого дня, это Его любовь» [71] .

Что могло побудить Бога положить предел Своей творческой деятельности, да еще и подчеркнуть значимость этого события освящением седьмого дня? Если, остановив творческий процесс, Создатель нисходит к творению, потому что любовь Божья «не ищет своего» (1 Кор 13:5), то разве не следует из этого, что Божью любовь можно распознать даже в многообразии современных представлений о любви? Творение, ради которого Бог почил в седьмой день и освятил его, крайне важно для Него. Безусловно, «причина, по которой Он прекращает Свой труд в седьмой день, заключается в том, что Он уже обрел предмет Своей любви и творить дальше нет необходимости» [72] .

Поразительно! С одной стороны, выраженная таким образом любовь Божья наглядно показывает, насколько ценен человек в Его глазах. С другой стороны, седьмой день, в рамках данного толкования, свидетельствует о том, что, созидая этот мир, Бог был движим именно любовью, которая составляет саму суть Его характера и была главным фактором Его творческой деятельности с самого начала. Именно любовь становится главной отличительной чертой в том, как описывает Бога Иоанн в Новом Завете. «Кто не любит, тот не познал Бога, – пишет он, – потому что Бог есть любовь» (1 Ин 4:8). Однако в свете седьмого дня, учрежденного при творении, не стоит воспринимать слова «Бог есть любовь» как более позднее откровение. Любовь была присуща Богу от начала. С первых дней творения любовь служит тем источником, из которого проистекают все Его деяния. Она – средоточие всего.

Итак, по свидетельству книги Бытие и по утверждению Карла Барта, самое важное, что нам нужно знать о Боге-Творце, это то, что Бог есть любовь. Именно об этом возвещает седьмой день. Так что с самого своего возникновения седьмой день был отнюдь не на периферии библейского сознания. Бог прекращает Свой созидательный труд, чтобы насладиться общением с человеком, которого Он сотворил. А это значит, что седьмой день говорит о ценности людей в глазах Бога. На передний план в первом библейском упоминании о седьмом дне выходит Божий дар, а не обязанность человека, словно Бог обращается к нам и говорит: «Я прекращаю трудиться в этот день не только для того, чтобы вы признали и полюбили Меня, но и для того, чтобы показать вам, что Я признаю и люблю вас».

Когда богословы ожесточенно спорят на какую-нибудь важную тему, имеющую отношение к Ветхому Завету, они частенько похожи на слепцов, которые пытаются описать внешность слона и при этом считают отдельную часть слоновьего тела, которую им довелось ощупать, наиважнейшим ключом к постижению целого. При том что большинство предложенных вариантов имеют свои достоинства и вносят свой вклад в раскрытие тех или иных библейских тем, я хотел бы особо выделить богословскую концепцию присутствия, которая явно просматривается в Ветхом Завете. Вера в Яхве прежде всего означает веру в Божественное присутствие. По этому поводу Эдмон Жакоб пишет, что «когда израильтяне произносят имя Яхве, они помышляют не столько о вечности, сколько о Его присутствии» [73] . Самуэль Террьен считает, что «реальность присутствия Божьего находится в центре библейской веры» [74] . Он утверждает также, что Божественное присутствие «всегда эфемерно, едва уловимо» [75] , однако это его свойство лучше оставить на потом. А сейчас нам нужно сделать особый упор именно на идею присутствия, отчасти потому, что она разительно отличается от господствующего в нашем мире ощущения Божьего отсутствия, но более всего потому, что реальность Божьего присутствия лежит в основании Божественного покоя в седьмой день.

Отделив седьмой день от прочих дней недели, Бог отнюдь не дистанцировался от Своего творения. Он не похож на часовщика, который смастерил часы, завел их и оставил без присмотра. Нет, Бог седьмого дня – это Бог, Который рядом; Он предан Своему творению, Он лично участвует в его делах [76] . Идея присутствия играет здесь ключевую роль, потому что, согласно книге Бытие, история начинается именно с Божественного присутствия, реальность которого находит яркое подтверждение в седьмом дне. На бытийный вопрос «кто мы?» многие люди отвечают так: мы – плод слепого случая, и нам не на кого опереться или возложить ответственность за наше появление на свет. Но концепция седьмого дня отвечает иначе: мы сотворены по образу Божьему. Мы вовсе не дело случая, мы не «сироты в мире, где не будет никакого завтра», как пела когда-то Джоан Баэз.

Торжественные слова, которые наделяют седьмой день уникальным статусом в книге Бытие, «несут в себе идею избранности и отличия от прочих» [77] . Венхэм видит некий парадокс в том, что «день, в который Бог воздерживается от творческой деятельности, провозглашен благословенным», но при этом соглашается с тем, что благословение, которым Бог благословил седьмой день, действительно делает его благословением для тех, кто оказывается в сфере его влияния [78] . Это ключевой момент: Скиннер поясняет, что «благословение – это высказанное вслух доброе пожелание; в практическом смысле оно означает наделение тех или иных понятий или предметов полезными качествами на неопределенно долгий срок» [79] . В таком случае «суббота – это постоянный источник благополучия для человека, который признает ее истинную сущность и назначение» [80] .

Таким образом, благословение выходит на передний план, тесно переплетаясь с Божьей любовью и Божьим присутствием, которые составляют неотъемлемую часть седьмого дня. Более того, выражение «передний план» следует понимать буквально, потому что седьмой день – исполненный Божьего присутствия, Его любви и благословения – знаменует в книге Бытие начало человеческого существования. Барт справедливо подмечает, что седьмой день наступает в конце недели, но та неделя была для людей совсем не похожа на нынешние, когда они шесть дней подряд трудятся в поте лица. Тот седьмой день был нужен не для того, чтобы дать людям передышку после тяжкого труда. Поскольку «Божий седьмой день был первым днем для человека» [81] , он самым наглядным образом показывает, какие у человека должны быть жизненные приоритеты. Или, если говорить еще конкретнее, седьмой день обозначает, высвечивает Божьи приоритеты. Когда мы осознаем, что человеческая эпоха «началась с дня покоя, а не с трудового дня» [82] , то основным смыслом жизни для нас становятся духовные устремления, тесные, осмысленные взаимоотношения с Творцом.

Авраам Джошуа Хешель, иудейский богослов, просветитель и философ, развенчивает богословскую концепцию седьмого дня, которая помещает этот день в утилитарные рамки, то есть рассматривает его как день отдыха после трудовой недели, цель которого – подзарядить батарейки для дальнейших трудовых свершений. Мы привыкли думать, что сначала работа, а потом уже отдых, и никак иначе. Но «Библия мыслит иначе, – пишет Хешель. – Суббота как день покоя, как день воздержания от труда предназначена не для восстановления потраченных сил и не для приготовления к предстоящей трудовой неделе. Суббота в библейском понимании – это день, учрежденный ради жизни» [83] . Тем самым Хешель подчеркивает важность такого понятия, как благословение, которое стало чуждым для современной жизни, и исправить сложившееся положение можно лишь с помощью длительной реабилитации.

Первый седьмой день в истории этого мира следует рассматривать как выражение Божьих воззрений и решений, независимо от того, как к нему относятся люди. Скиннер пишет, что суббота – это «не то установление, которое существует или прекращает существовать в зависимости от того, соблюдают его люди или нет. Божественный покой – это такой же факт, как и Божественный труд, и потому святость этого дня остается неизменной независимо от того, извлекает человек из нее пользу или нет» [84] . Он прав, потому что в тексте, который мы исследуем, говорится о том, что сделал Бог, а не о том, что следует делать людям. «Первая суббота имеет космический масштаб и лишь намекает на то, какое значение она будет иметь для человека», – говорит Шимон Бэкон [85] . В первых главах Библии о седьмом дне говорится в изъявительном наклонении, никакого императива в них нет [86] . Можно только предполагать, присоединятся люди к Богу в Его покое или нет. Если воспринимать соблюдение седьмого дня как обязанность человека, то это будет свидетельствовать о том, насколько важен Бог для человеческой жизни и для смысла бытия. Если же судить о седьмом дне только по первому упоминанию в Библии, то он поведает нам о важности человека для Бога и основной смысл его будет не в том, какие обязанности он возлагает на людей, но в Божьем отношении к человеку. В своей установке на будущее седьмой день олицетворяет собой такое понятие, как откровение. Не исключено, что его нацеленность на откровение и есть самый важный из тех смыслов, которыми он наделен от начала, хотя он и не бросается в глаза. Установка на будущее подразумевает некое ожидание и предвкушение, но при этом содержание откровения остается вне поля зрения. Мы видим, что у Бога есть долгосрочные намерения, но пока еще не знаем, в чем они заключаются.