Чтение онлайн

И все думала, думала Вероника… И такая глубокая строгая сосредоточенность окутывала ее всю, такой далекой казалось она от всего, что волнует мечтательный девичий ум и сердце, что Ксения порою даже пугалась, наблюдая за ней. И не раз подступала к Вере, чтобы поговорить о дочери, но та только отмахивалась: мол, не мешай! Вера совершенно выключилась из жизни и ушла в свой роман. Она отныне пребывала в ином измерении, и всякий раз, когда поневоле приходилось возвращаться к обыденности, плохо сдерживаемые досада и раздражение прорывались в ней.

Видя, как Вера нервничает, когда ее отвлекают, Ксения решила подругу не дергать и попытаться самой разобраться в том, что творится с Веточкой. Может быть, поговорить с ней, попробовать ей помочь… Ксении не нужно было особых усилий, чтобы угадать, в чем тут собака зарыта: достаточно вечерами взглянуть на качели и подметить напряженный, застывший Веточкин взгляд…

Она всей душой переживала за Ветку, зная как много бед может причинить неокрепшему сердцу первое неразделенное чувство, и не сомневалась — Ветка ревнует! Ее гложет зависть, обида и боль, озлобленность может свить гнездо в ее сердце… Она думала, как Ветке помочь, и удивлялась Вериной холодности — могла бы на время прервать работу, чтоб побыть рядом с дочерью, поддержать, отогреть… Нельзя в эти дни оставлять ее наедине с собой, ни один роман этого не стоит! Так думала Ксения и начинала не в шутку сердиться на Веру.

Июнь хмурился и гримасничал, ветры мяли траву, истерзали кусты и деревья, а люди чувствовали себя такими измученными и уставшими, словно дни напролет кланялись грозовым ветрам до земли. Их чувства смешались, померкли… Это вялотекущее существование всем действовало на нервы, но никто не находил в себе сил, чтобы встряхнуться, очнуться и взять в себя в руки.

И дети, и взрослые старательно избегали разговоров о странных событиях, собравших их под одной крышей. Они с готовностью подменяли друг друга у плиты, в походах за продуктами, в уборке и стирке, как будто все сызмальства выросли в одной семье и с полуслова понимали друг друга. Только, казалось, семья эта заражена вирусом какой-то нездешней болезни.

Меланхолия? Сплин? О, нет — их болезнь была глубже, серьезней. Каждый чувствовал в себе нечто такое, чего втайне боялся, и это нечто скрывало в себе смертельную угрозу для окружающих… Что-то жуткое, темное в душе каждого стремилось прорваться наружу. И тень самого себя, своего незнакомого, дурного и заразного «я» пугала больше самых страшных напастей.

Миг — и ты перейдешь черту. Миг — и ты переступишь! И никогда больше не станешь собой, возврата нет! Бездны, бездны… Каждый с ужасом угадывал их в себе, и тот неслышный, невидимый ураган, что таился в душе, был стократ разрушительней зримых явлений…

Они ни разу не собрались на военный совет. Они ждали. Хоть и не знали — чего… Видно, время настало такое — ждать…

И Алеша читал стихи. Машка их слушала. А Ветка кругами ходила вкруг дома под порывами ветра, придерживая на голове новую шляпку с бантом. Как-то раз не удержала-таки, и обреченная шляпка, описав полукруг, с беспечностью упорхнула в реку. Ветка даже не ахнула — стояла и смотрела, как течение уносит ее любимую, давно желанную шляпку. Молча повернулась, молча ушла в дом и маме не сказала ни слова… А та на другой день даже не поинтересовалась, где Веткина шляпка. Вера глядела на всех и словно не замечала, словно видела нечто такое, что было для нее в миллион раз важней, чем эти реальные, такие напуганные и близкие люди…

А Ксения… Она ждала Духов день и молилась. Молила Бога защитить их от неведомой и оттого еще более страшной опасности. Молила, чтобы Отец Небесный помог им сбросить душевное оцепенение, вернуться к жизни. Но этой жизни они боялись смертельно!

И Духов день не замедлил…

С самого утра Ветка беспокойной пташкой вилась возле двери в материну комнату, оттуда доносился ровный стук печатной машинки. Пару раз Ветка осмеливалась приоткрыть дверь и просунуть голову внутрь, но поскольку никакой реакции не последовало — Вера даже не повернулась в ее сторону, бесполезные свои попытки оставила… Алеша весь день провел к больнице у мамы, Манюня сидела в кровати, обхватив руками коленки и угрюмо уставившись в одну точку. Ветка хотела было подойти к ней, но раздумала. Высунула нос на улицу — ветер сразу запорошил глаза пылью, и она шмыгнула внутрь. Ксения, которая вышивала у нерастопленного камина, не могла больше смотреть, как она мается, и подозвала к себе девочку.

— Ветка, ты не могла бы мне немножко помочь? — она протянула Веронике свою вышивку. — Как думаешь, к этому зеленому полю какой оттенок больше подходит? Чтобы было контрастно и в то же время изысканно?

— К зеленому? — Ветка задумалась. — Может, лиловый? Нежный такой… Вот, у вас как раз есть нитки лиловые.

— Ты думаешь? — Ксения вертела вышивку, прикладывая к ней нитки разных оттенков. — Да, вкус у тебя — ничего не скажешь! Зеленое с лиловым, сиреневым — это излюбленное сочетание мирискусников… Ну, группа была такая, объединение художников в начале прошлого века — «Мир искусства» называлась, — пояснила она, подметив Веткин недоуменный взгляд.

— Я как-то… — начала Ветка, явно сомневаясь, стоит ли откровенничать или замять разговор. — Ну, в общем…

— Ну, ну, смелее! — Ксения ободряюще улыбнулась.

А Ветка, словно засохший цветок к воде, потянулась к этой улыбке, впитала ее всеми порами, вздохнула… и решилась на откровенность.

— Я очень мало знаю… ну, об искусстве, художниках. Мама, она в университете училась, но со мной об этом не говорит. Может, думает, мне это не интересно. А мне интересно! Я где-то в газете прочла, что все цвета имеют свое особое значение. Тайное. Там было написано «мистическое».

— Ну да, это значит, сокровенное, загадочное.

— Вот! Это мне ужасно интересно. Я бы хотела знать об этом все, что только возможно. Читать побольше… и вообще.

Ксения видела: разговор этот дается Ветке с трудом. Точно не было того первого их совета, на котором все чувствовали себя так свободно, где не нужно было подыскивать слов… А тут Ветка как будто говорить разучилась, словно их разделяла невидимая стена.

«Мне казалось, мы с Веткой дышим одним воздухом… — подумала Ксения, досадуя на себя, как будто именно в ней крылась причина Веткиной зажатости и недоверчивости. — А сейчас точно кто-то мешает нам. Надо бы постараться эту преграду сломать, не то мы с нею можем чужими сделаться. Раз пробежал холодок отчуждения — и прощай понимание, прощай близость! Нет, голубушка, милая, я тебя не отдам!»

— Присядь со мной, киска! Ничего, что я тебя так назвала? — она испытующе взглянула на девочку, которая напоминала трепетную стрекозу: одно движение, шорох — и порх! — улетит…

— Тетя Ксенечка! Вы можете называть меня как хотите — мне все в вас нравится… — и сама испугавшись неожиданно вырвавшегося признания, Ветка зарделась и закусила губу.

— Спасибо! — Ксения сделалась очень серьезна. — Скажи мне… только честно. Ты на маму сердишься, да? Тебе сейчас трудно, а она занята и как будто этого не замечает… Только давай говорить без виляний и реверансов — начистоту — мы с тобой люди близкие и, надеюсь, это надолго. Не отвечай сейчас ничего, вижу, ты все понимаешь. А я… я тоже многое вижу. И хочу сказать… не обижайся на маму, голубка! Ей сейчас трудно очень… Неподъемную тяжесть она себе на плечи взвалила.

— Как это?

— То, чем сейчас мама твоя занята — это спасенье для нас. Я в нее верю. Я не вправе тебе открыть — только она может, если сочтет возможным… Похоже, попали мы в очень непростую историю, и корни ее — в далеком прошлом. А мама твоя эти узлы старается развязать.

— Сочиняя роман? При чем же тут мы?

— Ее роман о нас. О том, что было с нашими предками, чьи страсти, неизжитые, непрочувствованные, неочищенные, передаются нам, детям. И что с нами будет, если мы — каждый из нас — не найдем и не пройдем собственный путь. Твоя мама… в своем романе она соединяет судьбы и времена. Она нас спасает, во всяком случае делает попытку спасти.