Чтение онлайн

Я не люблю обличительных писем, мне претит их сугубая материалистичность. Настоящая аналитика, как и высокая математика, немного сродни мистицизму. Рядом со Шпенглером, Геделем или Тойнби незримо присутствуют Сведенборг, Блаватская или Беме. И пусть те, кто будет подписывать условия, обрекающие страну на разорение, знают, что подписывают мистический документ. И что идут на договор с Черным Пуделем. С ним – а не с кем-то другим. С Черным Пуделем, для которого "нет в мире вещи, стоящей пощады. Творенье не годится никуда. Итак, я то, что ваша мысль связала с понятием разрушенья, зла, вреда. Вот прирожденное мое начало, моя среда".

И каким же фиаско кончился тот договор! Когда слабеющий идеалист верил, что он "остановит мгновенье", подручные Черного Пуделя уже рыли ему могилу. Ему, и не только ему!

Будем помнить об этом.

"Московская правда", 8.06. 1991

С ЧЕМ ВОЙДЕМ В XXI ВЕК?

Основные, фундаментальные идеи Горбачева были верны: модернизация общества (на советском языке названная "перестройкой"), демонтаж тоталитаризма (так называемая "демократизация"), открытость миру ("новое мышление"), информационная свобода ("гласность"). Но – политическая стратегия, с помощью которой эти идеи реализовались, принципиально неправильна.

Дело в том, что в качестве ориентира было выбрано индустриальное общество в противовес традиционному (как якобы отсталому, невежественному, варварскому). На самом деле, традиционное общество – это то общество, в котором живут не по принципу соперничества одиночек и действуют исходя не из голого экономического интереса. Во главу угла ставятся интересы сословия, группы, общества. Поведением человека управляет не личная корысть, а принцип, идея. Движение в индустриальном обществе подразумевало либерализацию всех областей общественной жизни.

Однако вспомним 60-е годы. Либерализация в нашей стране тогда провалилась, споткнувшись о наши традиции, об исконные и фатально неизменные черты русского характера. В этом смысле ничего не изменилось. И сегодня любые попытки либерализации приведут лишь к тому или иному виду тоталитаризма.

Со сменой общества традиционалистского на индустриальное человек оказывается выбитым из группового сознания. Тем более что свойства, необходимые, чтобы жить в новых условиях, – рационализм, скептицизм, сугубая аналитичность, ощущение одиночества и надежда только на собственные силы – эти свойства, характерные для англо-американского сознания, не присущи русскому человеку.

В принципе консерватизм вообще свойственен аграрной цивилизации. Но Россия хранила его с такой силой, с таким внутренним отвержением всего, что не укладывалось в ее традиционные представления, как ни одна страна мира, включая Китай и Японию. Отказаться от традиции она не могла и не хотела, ибо предвидела в буржуазности то, что Шпенглер называет "закатом истории", концом цивилизации в царстве сытости.

Больше всего нам говорит об этом русская культура конца XIX века. Капитализм, который в то время был более вероятен, Россия отвергала, как пышущего здоровьем краснощекого мужчину, за которого она не хотела идти замуж. Вспомним Блока: "Какому злому чародею отдашь разбойную красу…" Вспомним чеховских героинь, невест, бегущих из-под венца. Так Россия боялась в объятиях капитализма лишиться своей самости, своего стержня. Этим и объясняется успех большевиков: они принесли русскому народу высокую идею, духовный стержень.

В начале 70-х философы пришли к выводу, что наша обозримая цель – не индустриальное, а постиндустриальное общество, т. е. возвращение к прежнему на новом витке – в соответствии с диаматом (отрицание отрицания). В то же время, когда весь мир стремится вернуться к традиции, мы старательно уничтожаем у себя традиционное общество – опять, как и 70 лет назад, идем не в ногу. Ведь теперь Япония, Сингапур, Гонконг, Китай, Северная и Южная Корея, Куба – страны, оказавшиеся в авангарде развития человечества, ищут, возрождают у себя реликты традиционности. И Куба в этом перечне – не оговорка. Ведь эта страна совсем не такая, какой мы ее представляем по газетам. Западную коммунистическую идею они трансформировали на свой латиноамериканский лад, превратив ее в теологию освобождения, революционный католицизм. Если в Восточной Европе торжествовали коммунистические режимы, посаженные советским штыком, то кубинская революция – явление самородное, естественное, имеющее собственные корни. Куба жестко отреагировала на нашу новую политику и постепенно обрывает все связи, нас соединявшие. Там полным ходом идет сейчас модернизация производства, при резком сокращении потребления. В то же самое время у нее, как уже говорилось, стратегия либерализации терпит поражение.

В СОЦИАЛЬНОЙ СФЕРЕ. Какие слои населения выбрала либеральная стратегия в качестве собственной социальной опоры? Не рабочую аристократию, не научно-техническую интеллигенцию, даже не "средний класс" с его конструктивными свойствами. Она стала создавать лавочников как свою социальную базу. А когда кооперативы начали стремительно криминализироваться, ее и этот криминальный элемент в качестве базы вполне устроил, ибо он легче всего переводится в капиталистические условия. И тогда возникла шаталинская программа с тезисом о конверсии "теневой экономики". Хорошо государство, легитимно признающее своей опорой криминальные слои общества!

В области ЭКОНОМИКИ в качестве стратегии был видвинут рынок. Рынок – всего лишь метод регулирования. Главным стержнем стратегии в нашей ситуации может стать лишь программа форсированного модернизирования промышленности, программа сдвига промышленного контура, которую (это вам подтвердят и Нуйкин, и Селюнин, и Шмелев) рыночными методами не реализовать – только административными. Модернизация промышленности рынку невыгодна. Он воспроизводит тенденции предшествующей экономики, раздувает то, что имеет спрос, развивает существующие деформации. Грубо говоря, Узбекистан так и будет производить только хлопок.

В теории УПРАВЛЕНИЯ мы приняли глубоко популистскую и просто шизофреническую идею о негодности административно-командной системы. Никто из теоретиков управления так и не смог объяснить, почему это плохо. Сам же творец этой идеи, Г.Х.Попов, по сути, создает в Московском регионе суперадминистративную систему. Он собирается вводить институт губернаторства, себе же выбирает должность, по сути, проконсула. Личным своим решением он будет назначать во все префектуры региона префектов, районные же Советы распускаются.

В области ПОЛИТИЧЕСКОЙ ставка на демократию очень опасна и глубоко порочна в ситуации, когда нет гражданского общества. А такое общество может быть построено в обозримом будущем лишь путем социального проектирования. До этого момента единственный возможный тип государства – корпоративный.

И наконец, в области ИДЕОЛОГИИ существует понятие преемственности, "крови" как фундамента любого государства. Пересмотр и демонтаж итогов Второй мировой войны, их дискредитация уже означает разрыв целостности исторического сознания. В таком случае непонятно, на чем же будет держаться государство, ведь государство – это не рынок. Это – история и общая судьба. Нужно каким-то образом восстанавливать историческое сознание, возвращать истории полноту, а не превращать се в сборник позорных, глумливых анекдотов. И ведь никто еще не пытался прощупать потенциал социалистической идеи, коммунистической перспективы. Ее закрыли те же, кто раньше упоенно воспевал.

Во всем мире сейчас наблюдается ренессанс коммунизма. Неокоммунизм, объединяясь с левыми течениями религии, завоевывает все большую популярность. Но ему очень жестко противостоит идеология индустриального общества, либерализма.

Постепенно становится ясно, что дальше мир развиваться не может, что, в конце концов, объем общественного продукта конечен. А значит, его нужно или поделить справедливо между всеми, или оставить, как есть: т.е. одни страны еще выше поднимают уровень своего потребления, другие еще дальше нищают. Империализм переходит уже в стадию эксплуатации одних государств другими. Образно говоря, каждого американца можно считать эксплуататором.