Чтение онлайн

Во-вторых, речь идет о том, чтобы ни в коем случае не потерять Азию, ни в коем случае не оказаться сжатыми между двух сил — между Азией и Европой — в условиях, когда Россия слабее, чем когда-либо, а эти две силы сильны, как никогда ранее. Это было бы и геополитическим и геостратегическим крушением России. Потери в Европе — еще не конец российской истории, потери в Азии — это конец всего.

Россия сегодня загипнотизирована вестцентризмом. Она молится Западу. В ответ на это она получит лишь право кормить своих западных соседей, от Болгарии, Венгрии и Польши до Прибалтики и Румынии. Она получит размытую границу на западе, но вовсе не защиту ее геополитических интересов. Напротив, в сегодняшней ситуации она получит друзей-врагов, как уже не раз получала в истории. Эти «друзья» будут брать заказ своего старшего брата на Западе на подавление, демпфирование русской угрозы и питаться крохами этого политического заказа. Эти «друзья» станут эксплуатировать экономические возможности России в обмен на более чем сомнительную политическую лояльность. Слабых не любят — ни на на Западе, ни на Востоке. А развернуть свои потенциалы — духовный, идейный, интеллектуальный смысловой, культурный — на Запад Россия сейчас не может. Ей придется вначале в мучительных коллизиях обретать заново самое себя. Восток уже не раз помогал в этом России. Сейчас он может это сделать в очередной раз, но лимит исторического времени на пределе. Пока что Россия еще может выбрать — каким ей быть Востоком: Востоком Ксеркса или Христа. Завтра она уже должна будет подчиняться чужому выбору. Таким образом, задача исторической важности — снять вестцентризм, оставаясь не только лояльными, но и благорасположенными Западу, Европе, ценностям либерального мира. Но самоопределяясь в другой системе координат. Это сегодня стало исторической неизбежностью. И чем скорее мы ее осознаем в качестве таковой, чем скорее откажемся от иллюзий, тем более безболезненным будет наш путь.

Россия должна вернуться к идеям «Солнца, всходящего на Востоке», к идеям «духовного света», который может вывести народ из лабиринта истории, к идеям «тонкой реальности», составляющей скрытую сущность человека. Эти идеи сегодня уже восприняты Западом, и, отказавшись от них, Россия рискует стать правовернее Господа. Рискует выпасть из исторического процесса, а не догнать его. Наоборот, ища для себя опору в Карамзине, в философии Лермонтова и Пушкина (последние годы жизни), Ивана Аксакова, Данилевского, Самарина, Константина Леонтьева, — Россия вновь обретает сначала себя, а потом других. Здесь следует вспомнить слова Константина Леонтьева: «Историческая связь наша с Востоком… до того жизненна, до того глубока, что всякое непонимание наше, всякое неведение может со временем, если не сейчас, отозваться вредно сперва на внешней деятельности наций, а потом и на внутренних наших делах». Судьбоносную роль Азии в духовном развитии России видел Достоевский. Он утверждал: «Россия не в одной только Европе, но и в Азии, и… в Азии может быть больше наших надежд, чем в Европе… а между тем Азия — да ведь это и впрямь может быть наш исход в нашем будущем — опять восклицаю я». России следует вновь вглядеться в труды Владимира Соловьева, особенно в той их части, где он размышляет о возможном преодолении христианского платонизма и азиатского квиетизма в новом синтезе. Проблема безбожного человечества на Западе и бесчеловечного божества на Востоке разрешится рано или поздно в российском синтезе. Вот мысль Соловьева, которая для нас сегодня актуальна, как никогда. Разрешая это противостояние, мы должны учесть движения Востока, который оказался совсем не так неподвижен, как это казалось в конце XIX — начале XX века. Следует упомянуть также и работы Петра Савицкого, Георгия Вернадского, Георгия Флоровского, Льва Карсавина, Николая Трубецкого — ключевых теоретиков евразийства. Эти труды должны учитываться с коррекцией на современную ситуацию, которая требует еще более сильных акцентов на переориентацию России в сторону Азии.

С учетом процессов, в Европе, Россия сегодня может и имеет право выступить с концепцией срединной Евразии, в противовес Евразии ойкуменической. Именно эти две альтернативы должны быть рассмотрены нами как можно подробнее, и в результате выявлено объективное сегодняшнее содержание разумного культурно-либерализованного срединного евразийства. Здесь важно обратить серьезное внимание на гипотезу Рериха о существовании в древние времена единой индославянской цивилизации и культуры, в дальнейшем расколотой надвое, а также на духовный опыт Сергея Радонежского, Серафима Саровского и других православных мистиков, равно как и мистиков различных восточных школ.

В противовес минским соглашениям и как бы заостряя альтернативность наших идей идеям прильнувшего к Западной Европе союза «славянских варваров», мы предлагаем смещение столицы Российского государства не на Запад (Минск), а на Восток. В условиях перехода России на позиции держателя срединной Евразии, в условиях, когда ее взгляд должен обернуться на Восток, в условиях, когда договоренность с Востоком, обнаружение духовной и политической близости с ним становятся важными, как никогда, столица могла бы оказаться перенесенной на Урал, который в новой геополитической ситуации становится стержнем срединной Евразии, ее политическим и духовным хребтом. Разумеется, такой перенос не мог бы быть одномоментным, и, разумеется, он должен быть бы исторически, религиозно и культурно обоснованным. С этой точки зрения самый серьезный интерес сегодня приобретают исследования по истории древнего Урала, как центра древней Арктиды, цивилизации, породившей как культуру России, так и культуру других восточных народов, как центра нашей общей прародины.

Переходя от идей к возможным вариантам государственного и общественного строительства, мы могли бы рассмотреть, во-первых, гуманистические возможности синтеза корпоративных и синдикалистских структур в обществе как пути к преодолению гражданской войны, рано или поздно неизбежной в условиях непримиримости левого и правого альянсов, которые неминуемо будут сформированы в ходе обострения политической, социальной, духовной напряженности. Которые, по сути дела, уже формируются на наших глазах. Эта роковая неизбежность, связанная с типом политического процесса, может быть скорректирована в ходе общей работы над концепцией постиндустриального гуманистического общества и государства и, главное, в ходе совместного претворения этой концепции в жизнь. Сегодняшний тип западного постиндустриального общества, по сути, разрывает технологию и культуру как две сферы жизнедеятельности общества, снимая тем самым логосферу и, по сути, лишая человеческую жизнь вселенского смысла, уплощая и ликвидируя ее космическое измерение. Тот тип постиндустриального общества и государства, который смогла бы построить Россия, — принципиально иной. И в этом смысле Россия сохраняет ту роль духовного строителя, инициатора новых идей и смыслов, которая ей отведена и которую отнять у нее можно лишь вместе с жизнью. Думается, что разработка доктрины должна лежать в том «пентаэдре», который очерчен сделанными выше утверждениями относительно концепции срединной Евразии. Другого выхода — не видно. И вряд ли он возникнет в исторически обозримое время.

«Развитие», № 44–45, декабрь 1991

Меняются имена политических лидеров. Меняются предлагаемые ими «программы переустройства». Меняются названия политических партий. Меняются названия государства, в котором мы все проживаем. Меняются «цели и ценности». Как в калейдоскопе, мелькают «исторические свершения», «беспрецедентные события», «великие завоевания». Мелькают, с тем чтобы исчезнуть на следующий же день, не оставив и следа в человеческой памяти.

Что же остается неизмененным на протяжении всех последних лет? И можно ли вообще выделить «сухой остаток» того, что с нами произошло? Можно ли найти такую простую формулу, которая разделялась бы всеми действующими лицами исторического процесса? Можно ли выявить такое историческое заблуждение, которое бы — объединяло народ и его правителей, «отцов» и «детей», диссидентов и правоохранителей?

Короче — существует ли пресловутый «консенсус»?

Легче всего, конечно, объявить, что его нет. Но то, что происходит на наших глазах, опровергает подобное заявление. Худо-бедно, но общество «скреплено». Чем?.. — Общей ложью. Консенсус существует, но это консенсус во лжи. А раз так, то его, безусловно, придется разрушить.

Какая же ложь сплотила общество и двигает его в очередной «котлован»? Почему вопреки очевидности общество упорно не реагирует сколь-нибудь адекватно на то, что с ним происходит и чего оно не может не замечать? Что «застит глаза» всем, от мала до велика, от академика до «простого рабочего»?

И коль скоро такая фундаментальная ложь существует, то она должна обладать целым рядом свойств, делающих ее воздействие столь мощным и всеохватывающим.

Попытаемся выделить эти свойства.

Во-первых, подобная ложь должна быть «ложью простой и компактной».

Во-вторых, она должна восприниматься как нечто самоочевидное, иметь устойчивый статус истины, быть «ложью крайне правдоподобной».

В-третьих, она должна «иметь почву», должна опираться на культурно-исторические стереотипы, то есть быть «ложью традиционной».

В-четвертых, она должна быть «ложью революционной», быть неким утверждением, которое хотя и самоочевидно, хотя и обладает статусом истины для большинства, но вдобавок к этому еще и (о ужас!) «запрещено» в силу своей несовместимости с «суевериями», проповедуемыми «отсталой, злобной, дряхлой Идеологией». Идеологией, требующей демонтажа в кратчайшие сроки «революционными методами» в силу того, что она, эта Идеология, так сказать, «затмевает свет истины и прогресса».

В-пятых, такая ложь должна быть «ложью саморазвивающейся», способной эволюционировать, приспосабливаться к требованиям меняющейся под ее воздействием политической ситуации.

В-шестых, она должна быть «ложью вдохновляющей», открывающей «светлые перспективы».

В-седьмых, она должна быть «ложью воинствующей», позволяющей сплотиться против «темных сил», которые «гнетут» так «злобно», как никогда ранее.

В-восьмых, эта ложь должна быть «ложью практичной», технологичной в том смысле, в каком дубина «технологичнее» компьютера, прагматичной в том смысле, в каком Наставление по автомату Калашникова «прагматичнее» Нагорной проповеди.

В-девятых, эта ложь должна быть «ложью удобной», обеспечивающей моральный и психологический комфорт для тех, кто ее исповедует.

И наконец, в-десятых, эта ложь должна обязательно быть «ложью кумулятивной», ложью, порождающей цепную реакцию, приводящей в действие «принцип домино», одним ударом включая механизм тотального обрушения.

Можем ли мы вычленить такую ложь во всем, что происходило и происходит? Безусловно, поскольку весь процесс, при всем его кажущемся разнообразии, может быть сведен к одной-единственной фразе. А именно: «У НИХ ВСЕ ХОРОШО, У НАС — ВСЕ УЖАСНО, ДАВАЙТЕ СДЕЛАЕМ ТАК, КАК У НИХ, И БУДЕТ ТАК ЖЕ ХОРОШО, КАК У НИХ». Вот и все, чем оперировала и продолжает оперировать наша новая идеология, наша новая мифология в противовес идеологии и мифологии предшествующего периода.