Чтение онлайн

И, закрывая глаза, всё также крепко держась за обливающий холодом металл фонаря, мы вспоминаем, что каждый новый год переходим дороги в положенных местах, спокойно дожидаемся зеленого света, улыбаемся людям, смеемся над их шутками, никогда не забываем зонт дома, натираем до блеска туфли, ходим в кино с кем-то, кому мы нравимся, не забываем сказать «спасибо» и желаем, прищуривая взгляд спокойной ночи; посещаем с друзьями «самые главные события года», строго, как советует самый глянцевый журнал района, встречаем новых и вроде «очень даже ничего» людей, выпиваем ровно стакан кефира на ночь, кладем деньги на карту до того, как они на ней иссякнут – и у нас даже получается что-то накопить; не забываем позвонить лучшим друзьям и, узнав, как у них дела, искренне сочувствуем их проблемам, выслушав их по обыкновению глупую людскую историю от первого слова до последнего; встаем с будильником и не забываем про завтрак, быстро засыпаем – и вроде ничего уже не снится; поступаем так, как посоветуют; говорим то, что порадует близких; верим и соглашаемся, чтобы всем вокруг было приятно. А в это время внутри нас беспокойно зарождается крутящее и тянущее чувство тошноты, тянущее нас подол нашего существования. Мы вроде здоровы, но вот чувствуем себя так, как будто нас каждую ночь ломают, а к утру собирают наспех. Эта тошнота каждый вечер возвращается, и мы все время помним, что она – внутри нас, живет своей жизнью и печалится за то, что мы разучились принимать хоть что-то близко к сердцу. За это она притупляет наш слух. Затуманивает наше зрение. Исключает нас из пространства. Оставляет только мысли, страхи и окружение.

И в очередной раз, касаясь блестящей кожей свежекупленных ботинок края бордюра, путаясь в своих спонтанных мыслях, измотав себя проклятой внутренней тошнотой, мы переступаем его, закрыв глаза, на красный свет, не обращая внимания на визг тормозов и выкрики толпы, ровно выдыхаем, улыбаемся себе и, не оглядываясь, наискось переходим дорогу.

Поступки, без которых нам, возможно, жилось бы куда проще. Может быть. Но никто не знает наверняка. Никто не знает, что будет завтра. Никто достоверно не вспомнит, что было вчера, не добавив чуть-чуть для вкуса. Ответов нет, но от этого мы не станем задавать меньше вопросов судьбе, выкрикивая ей слова неблагодарности в лицо перед поворотами. Ведь в итоге все мы будем с грустью наслаждаться крошками прошлого, убаюкивая себя предпоследними надеждами и допивая остатки чьего-то красивого вечера на своих балконах.

xxx

Я проснулась, когда гроза уже уходила вглубь материка, увлекая за собой подводные камни и глухой раскатистый шум грома, который стыдливо уступал утру и ожиданию хорошей погоды. В грозовом покорном скольжении прочь чувствовалась уверенная досада от бесполезности естественного шума, хотя изначально и до сих пор, явления наиболее прекрасного и научно обоснованного. Мир крутил свой водоворот воды в природе, недовольно рокоча под звуки собственной мощи, осуждая нас, запутавшихся в своих предназначениях людях, потерявших все ключи от своего прошлого, не знающих больше его смысла, чувствующих только лёгкую покалывающую грусть от того, что оно всё-таки когда-то случилось. Где теперь летали слова, которые не раз повторяли наши родители, беспокоившиеся, что этот самый мир мы уже навсегда потеряли в собственных эгоистичных мечтах?

Я отмеряла секунды между тревожной мелодией тропического грома и молнией, отражавшей в зеркале напротив молчаливую реальность и освещавшей ещё половину мира, путавшего свои концы в потоках юго-восточных проливов. Предсказуемость этих ровных отрезков, как и любая другая ожидаемая предсказуемость нашего мира, наполняла неограниченное пространство отдельно взятого теплого места легкой настороженностью и тревогой. Я старалась не двигаться и не напоминать километрам солёной воды, сонно раскачивавшим далеко не тихую ночь, о том, что по утрам я претендовала на этот мир с удовольствием, с ускоренным биением сердца ожидая следующего приступа небесного возмущения. Этот выверенный природой шум возвращал забытый талант на глубокую мысль и логичный вывод, ведь по утрам нам некогда было думать. По утрам мы все по очереди предъявляли права на этот мир, подавая заявки на новые лицензии лицемерия в борьбе за чёткие определения счастья, записанные в годовых отчётах перед налоговой. Все мы были смешны в дневном свете и потеряны в напряженном зуде ночных ламп. Откуда было взяться уверенности в себе или в будущем, которую ежедневно топили полчища таких же страшных людей, как мы сами, по ошибке покупающих те же самые песни на iTunes.

Всё менялось. Годы проносились быстрее, чем успевали закончиться чьи-то ежедневные банкеты. Я уже не знала тех старых границ времени, которые так долго не сбивали ритм моего сердца в суматохе за пост иконы мира. Раньше трудно было ждать, теперь – все ждали чего-то всё время, никуда не успевая. Ждали, умножая дни на тарифы. Числа, перемешанные с обрывками фраз и вспышками изображений. Изображений становилось так много, что все они начинали казаться одинаковыми. Все эти воспоминания бессовестно рылись во мне, напоминая, что им слишком тесно в моей недостойной по собственному выбору жизни. Они были такие яркие, но говорить со мной по душам и объяснять смысл своего визита так и не научились. Они уже ничего не значили помимо бессодержательных тем разговоров за красиво сервированным столом. Все они путались в голове вокруг всегда одно и того же события, имени которого я предпочитала не знать, оставаясь наедине со своей биографией вряд ли достойной, чтобы её кто-то за мной записывал.

Я поймала себя на том, что вслушивалась в звук своего голоса, механично отсчитывавшего грозовые паузы. Слишком много усилий для того, чтобы переживать, что разговариваешь со стенами вслух. Где-то на небе меня изо всех сил старались перекричать. Временами, мне казалось, что они давно хотели видеть меня у себя: им там было определённо скучно. В любом случае, телефонные расшифровки моих односоставных предложений не меняли погоды – там наверху, они всегда знали, что я стану делать, до того, как мне это приходило в голову. Для них я всё ещё была ребёнком: капризным истеричным и испорченным ребёнком, который, не повышая голоса ни на тон, мог испортить настроение всему населению. За это я их терпеть не могла. И они были в курсе. За что определенно возвели меня в статус своей любимицы по части развлечений.

Таким, как я было всё равно: разобьёт ли новый раскат стёкла дома, смоет ли нас волной, или эта участь постигнет кого-то другого. Со мной воевать было бесполезно, просто потому что мне изредка становилось неинтересно и бессмысленно жить. Я была грустным воином, слишком любившим своё поле битвы за то, что оно пустовало и не меняло хода истории, и довольно быстро сдавало позиции в сжигаемых крепкими напитками клетках груди. Отменный боец за нелепые права накормленных граждан. Никаких развлечений – одна тошнотворная роскошь вокруг.

Я повернулась к окну. Ветер по-южному вяло трепал полупрозрачную штору, которая подметала до скуки чистый деревянный пол. Его поверхность была слегка мокрой от случайных брызг дождя, который, кем-то отпускаемыми одинаковыми струями падал в чёрный, равнодушный ко всему происходящему океан, слабо отражавший неуверенный свет луны. Вокруг не было ни единого намёка на спешку… Кто-то бы смог проживать свою жизнь снова и снова, за то время, пока очередная капля долетала из темноты в пересоленную воду. Южная вечность. Мир не спешит, а мы опережаем вечность своими истериками. Как бы было чудесно медленно записывать за своим голосом чужие мысли, пойманные с другого берега иной жизни. Как бы было восхитительно прищуривать свой взгляд навстречу полуденному солнцу, ради того, чтобы постепенно познавать свою сущность, медленно допивая холодные чаи, терзая закаты внимательными и флегматичными взглядами. Как бы было хорошо так жить и ждать не всегда возвращающиеся завтра. Кто-то умел так жить.

Зачем торопить свою жизнь, приближая финал, полученный случайно между парой дедлайнов? Зачем, когда день всё равно сменяется ночью, а лето – зимой. Зачем торопить то, что всем и так известно происходит по вторникам и четвергам? Зачем гоняться за неизбежностью на разрешенной максимальной скорости – всё это способно догнать человека самостоятельно.

Мы думаем, что уже знаем, что произойдёт в следующую минуту, потому что это уже с кем-то где-то и когда-то было. Мы думаем, что всё это просто, что мы уже это выучили в школе, что мир подчинился нашим желаниям изменить то, что было и угадать то, что будет. Мы так искренне думаем, пока не остаёмся наедине с отчаянием в тёмной комнате, засыпая под чуть слышное шептание полупрозрачной ткани, не знающей иного выхода, как биться в тревоге наружу на смех карнизам.

Мир не прислушивается к тому, как часто мы дышим. Мир убаюкивает волю шелестом в волнах, расплывающимся в переживаниях при каждой встрече с порогом чьего-то дома. Мир раскидывает мелкие камни и песок, скользя по гладкой поверхности деревянного пола. А мы мечтаем, чтобы нас хотя бы раз накрыло с головой, и мы наконец-то задумались о том, как выжить, а не о том, как дальше жить. На практике оказывается, что две разные стадии помешательства зависят всего лишь от вида глагола. Правила в толстом учебнике русского языка. Кто бы мог подумать, что они пригодятся, когда закончится снотворное.

Вся эта паника с чуть приглушённым нашими же друзьями звуком для того, чтобы можно было услышать последние сплетни большого города, теряет актуальность. Нет больше любителей наших спектаклей, рвущих кулисы в желании помочь. Нас обвинили поэтами-одиночками, приказав собирать свои рифмы из розданных на корпоративных конкурсах предложений. Нас просили запереться в одиночестве, если вдруг нам придёт в голову с кем-нибудь поговорить по душам. И так мы одиноко сопим по ночам, ожидая, пока пласты соли скопятся над нашими головами и в один день разорвут планы на жизнь, пустив весь сор из души плыть против течения. Мир дышит в ожидании сенсации. Мы с нетерпением ждём наших имён в заголовках…