Чтение онлайн

Стоя у кухонного стола и слушая, как за окном барабанит дождь, я взяла кусочек белого шоколадного пирога, над которым экспериментировала несколько дней назад, и изучила лежавший передо мной документ, пытаясь извлечь из него информацию, хоть что-нибудь о сорокалетней женщине, возникшей на пороге дома моих родителей. И каким образом она могла исчезнуть в тот день, когда мы родились. И как мои родители, особенно моя мама, которая всегда была такой сильной и шумно радовалась, катаясь на «Божественном циклоне», могли быть частью всего этого, причиной всего этого, – отдать ребенка, мою сестру-близнеца, и никогда не рассказать мне об этом.

Мои родители поженились в 1959 году. В доме на Роуз-Хилл-роуд хранилась фотография, сделанная в день свадьбы. Моя мать была стройной, изысканно бледной. На ней был светлый костюм. Из-под маленькой шляпки выглядывали коротко остриженные вьющиеся волосы. Отец – молодой, взволнованный и счастливый, в черном костюме с цветком в бутоньерке, держит невесту под руку. Родители моей матери к тому времени уже умерли, а семья моего отца, родом из Мидлендса, была до неприличия огромной и трудноусмиряемой. Он всегда говорил, что не хотел обременять молодую невесту торжеством, на котором будут крутиться сотни шумных Харингтонов, и к тому же у них не было денег, чтобы за это заплатить. Поэтому мои будущие родители поженились без лишней помпы, в Саутуаркском регистрационном бюро в солнечный майский день 1959 года, и почти год спустя на свет появилась я.

Возможно, просто ради того, чтобы компенсировать столь скромную свадьбу, отец очень тщательно готовился к годовщинам, часто интересуясь мнением Венетии, ведь она всегда делала маме такие чудесные подарки. Может быть, вручить ей билеты на концерт в блюз-клуб? Или лучше пригласить ее на балет? Или на выступление удивительной цирковой труппы, которая сейчас гастролирует в городе? Иногда отец дарил маме репродукцию в рамочке, которая, как он думал, подойдет для ее кабинета, иногда – букет роз, иногда – драгоценности, заботливо упакованные в маленькую коробочку. Он очень ловко, аккуратно и тщательно заворачивал подарки – углы были идеально ровными, ленточки уложены строго параллельно. Отец ходил по гостиной в своем лучшем костюме и черных кожаных туфлях, изредка останавливаясь в прихожей, чтобы посмотреть на свое отражение в зеркале, и корча дурацкие рожи, и вдруг замечал, что я подглядываю за ним сверху.

Когда мама наконец спускалась по лестнице, он просто расцветал. Отец протягивал ей руку, иногда делая театральный разворот, – мне на потеху, – и они уходили из дома вместе, он – с маленькой белой розой в бутоньерке, смеясь и вспоминая самые счастливые дни своей жизни. Я обожала этот майский день, его радостное настроение и неизменную надежность, и, когда я выросла, это стало одним из самых ярких детских воспоминаний вроде Блинного дня и Банковских каникул, моего дня рождения и начала учебного года, Ночи костров и Дня подарков.

Подумав о белой розе в бутоньерке отца, я невольно улыбнулась, но затем уголки моих губ опустились, когда я вспомнила его костюм и черные кожаные туфли – и совершенно другого человека, стоящего у могилы с маленьким букетом цветов, который я в какой-то момент забрала у него из рук и сама осторожно положила на крышку гроба. По странной прихоти судьбы моя мать умерла всего через неделю после сороковой годовщины их свадьбы, которую мы отметили очень пышно. Рубиновая свадьба в «Ред Велвет клаб» на Мэрилебон-Хай-стрит, выдержанная в рубиново-красных тонах стараниями Венетии, настоявшей на том, чтобы я приготовила блюда в заданной цветовой гамме: вазочки свекольного салата с кусочками миндаля и гранатовыми зернышками, лосось на шпажках и клубничное парфе. Бокалы с гранатовым мартини, чтобы приветствовать гостей. Галлоны красного вина – чтобы их добить. Венетия была неподражаема… После гибели матери пришло множество соболезнований, в которых упоминался тот факт, что мои родители были женаты сорок лет, просто на тот случай, если кто-то вдруг не осознал, насколько горька утрата после четырех чудесных десятков лет совместной жизни. Я не показывала отцу этих посланий.

Я поставила на стол кофейную чашку резче, чем намеревалась, и снова посмотрела на свидетельство о рождении. Все очень просто. Невозможно, чтобы мой отец отдал мою сестру-близнеца. Это неправда. Он сходил с ума от желания иметь близнецов, ведь они удвоили бы счастье, которое он испытывал рядом с женщиной, которую любил больше всего на свете, с женщиной, которую намерен был выводить в свет каждый год в мае, надев лучший черный костюм с розой в бутоньерке.

Однако слабая тень сомнения не давала мне покоя; не было ничего такого, что могло бы опровергнуть этот факт и доказать, что это не может быть правдой. По крайней мере, если судить по той информации, которая у меня была. В нашей семье не было истории о моем рождении, вроде той, что рассказывала мама моего друга Эндрю, обожавшая своего единственного сына. Она всегда готова была поделиться подробностями, заставляя его краснеть и запинаться от смущения. Кровь, Адель… Я слышала, как трещит моя кожа… Это была кровавая баня, настоящая кровавая баня… Доктор зашивал меня пятнадцать минут. И не просите, чтобы я рассказала о том, что там, внизу, стало совсем не так, как прежде. Извини, Эндрю, но я считаю, что женщин просто необходимо предупреждать об этом.

Я спрятала свидетельство о рождении под куртку, лежавшую рядом с сумкой и коробкой, там, где я положила их прошлой ночью, когда пришла домой.

Мой отец никогда не говорил со мной о моем рождении, да и мама тоже. Хотя это может ничего не значить: моя мать не любила вести сентиментальные разговоры, по крайней мере, со мной. Просто она не принадлежала к числу людей, которые обожают кофе, задушевные беседы и поцелуи. С одной стороны, она была очень замкнутой, и, с другой, у нее было слишком много дел, слишком много мест, где нужно побывать. Помню, как она уезжала в командировки, чтобы читать лекции в университете или проводить исследование в библиотеке. Мама подхватывала чемодан и оборачивалась, стоя в дверях. У нее на губах была улыбка – легкая, жизнерадостная. Веди себя хорошо, слушайся папу и миссис Би, договорились? И на ее лице – за секунду до того, как она закрывала за собой дверь – появлялось облегчение. Радость от того, что она свободна. Может быть, моя мама, ждавшая двойню, почувствовала, что это для нее слишком, и решила облегчить свою участь? Но совсем свободной она стать не могла. У них оставался один ребенок. Я.

Внезапно под курткой послышалось громкое жужжание. Я подбежала туда, проливая кофе на стол, а затем с некоторой неохотой извлекла телефон из кармана. Только один человек на свете мог позвонить мне в шесть тридцать утра и терпеливо ожидать, пока я наконец возьму трубку.

– Эдди! – голос Венетии ворвался в мое утро подобно приливной волне. – Ты не спишь? Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке. Ты как?

– Немного устала. – Я потянулась к раковине, чтобы взять тряпку и вытереть пролитый кофе. – И… хм…

– Знаешь, это просто смешно. – Венетия перешла в наступление. – Каждый день в Брайтоне рождается миллион детей. Эта Фиби Робертс может быть чьей угодно дочерью. Что, если в тот день в больнице какая-то женщина действительно отдала своего ребенка, пока наша мама была еще там, и эти вещи почему-то достались ее малышу, а не тебе? Просто подумай: в руках у этой женщины все эти годы были твои вещи! – Она сердито засопела в трубку. – Это возмутительно, вот что я тебе скажу. Мы подадим в суд на больницу.

– Но у нее был такой взгляд… – Я размеренными движениями водила по рабочей поверхности из нержавейки. – Мне кажется, она была уверена в своей правоте.

– Ты же знаешь маму. Ты же ее знаешь! – Голос Венетии стал резким, и я отодвинула трубку подальше от уха. Разговаривать с сестрой по телефону несколько проще, чем встречаться с ней лично, потому что в трубке ее голос звучит лишь немного резче, немного визгливее, чем может переварить любой нормальный человек в шесть тридцать утра. – Она никогда бы так не поступила. Ты вспомни, она ведь росла одна. Мама всегда хотела иметь большую семью.

И это правда. У нашей мамы не было братьев и сестер, и после смерти родителей у нее почти не осталось денег на жизнь. Какое-то время она была секретарем, хваталась за любую работу, которая подворачивалась, брала подработку на дом, пока не поступила наконец в университет. Позже она тоже заставляла нас трудиться, если мы хотели приобрести какие-то дорогие вещи. Ее возмущала мягкотелость представителей нашего поколения, у которых было достаточно всего: ботинок, сосисок и возможностей – и совершенно не было желаний.