Чтение онлайн

А оскорбленный бог вполне может решить, что ему нужен новый защитник.

Христиане согласны в том, что их бог состоит из трех сущностей: отца, который похож на Юпитера, Христа, которого он произвел на свет от смертной женщины, чтобы тот, как Геркулес, вершил его дела на земле, и духа-посланника, который, подобно Меркурию, сообщает людям свою волю. Но почему эти трое непременно должны составлять Единого Бога, никто так толком и не объяснил. Зато они готовы часами яростно спорить о том, каковы взаимоотношения между этими тремя сущностями — как те сенаторы, которые часами обсуждают, какая судьба ждет того или иного придворного фаворита.

Один из этих вечных спорщиков — священник Арий из Александрии. Пытаясь описать своего бога, он как-то раз заявил нечто столь возмутительное, что половина христиан теперь не желают даже слышать его имени. Вторая же грудью встала на его защиту, и, судя по всему, в Церкви назревает раскол.

— Я потратил двадцать лет на то, чтобы воссоединить империю, чтобы христиане могли жить в мире, — жалуется Константин. — Но не прошло и года после моей победы, как они вновь пытаются разорвать нас на части.

А ты чего ожидал? — так и подмывает меня задать ему вопрос.

Во время войны Константин всегда ищет решающей битвы. Ту же логику он применяет и к Церкви: он собирает всех спорщиков во дворец в Никее, чтобы устроить там состязание в красноречии, а потом объявить победителя, которого должны признать все.

— Вопрос столь тривиален, что даже не заслуживает этого спора, — говорит он с надеждой в голосе. — Я уверен, что все уладится само собой.

Дворец стоит на берегу озера и обращен на запад. Никея — довольно скромный город посреди плодородных холмов. Его стены едва вмещают то огромное количество христиан, что прибыли сюда со всех концов империи — двести пятьдесят епископов, примерно вдвое больше простых священников, их слуги, помощники, прихлебатели и личный скарб. Единственное помещение, способное вместить в себя эту толпу, — это большой зал дворца. Для проведения собора плотники оснастили его амфитеатром скамей. Во время открытия собора епископы займут места по обеим сторонам зала, как зрители на ипподроме.

Для большинства из них — особенно из восточных земель, которые стали частью империи лишь недавно — это первая возможность увидеть Константина своими глазами.

Император ослепляет их. Он входит в зал, облаченный в пурпурные одеяния, и все встают. Шелка на нем блестят и переливаются, как вода в солнечный день, а драгоценные камни, которыми они расшиты, отбрасывают на пол разноцветные блики. Он торжественно шествует по проходу — взор опущен долу, руки сложены. Он поднимается на возвышение в конце прохода, где его уже ждет золотое кресло вроде тех, на которых восседают судьи. Поднявшись на возвышение, Константин оборачивается ликом к епископам и приглашает их сесть.

— С вашего позволения?

Все так потрясены, что даже забывают прошептать согласие. Император никогда ни о чем их не просил. Константин садится. Садятся епископы. Евсевий, который сидит ближе всего к нему справа, произносит речь, в которой благодарит Господа за мудрость и благожелательность Константина. Император произносит ответную речь.

— Освободитесь от бремени ваших раздоров, — говорит он им, — и живите в мире и согласии. Именно этого хочет от вас Господь и я.

Он окидывает взором весь зал, желая убедиться, что его слова поняты. Двести пятьдесят голов покорно кивают.

Однако спустя две недели они все еще спорят. К великому удивлению Константина, христиане способны на такие же козни и подлости, что и язычники.

То, что сам император собрал их во дворце, отнюдь не способствовало их братскому единению, наоборот, лишь еще больше ожесточило их друг против друга. О единении нет и речи.

На закате мы встречаемся с Константином в его опочивальне. За окном о стену дворца негромко плещутся волны озера. Епископы сейчас в церкви, у них очередная служба, так что можно быть уверенными, что нас никто не подслушивает. Даже дворцовых рабов, и тех отправили вон. С императором остались лишь Крисп ия — единственные двое, кому он доверяет.

Константин врывается в опочивальню. Я уже заметил, что он всегда толкает дверь слишком сильно — может быть, потому, что отвык делать это сам. За ним семенит его личный писарь. В руках последнего, словно связка поленьев, высокая груда свитков.

— Положи вон туда, — Константин указывает на кровать рядом со мной. Секретарь бросает свитки, кланяется и удаляется. Константин раскручивает один свиток и начинает читать. Мне видно, как шевелятся его губы. Я подозреваю, что христиане нарочно написали по-гречески — этакое изощренное унижение.

— От Александрийской церкви повелителю нашему Константину, Августу, Цезарю и так далее и тому подобное. Поскольку говорят, что епископ Антиохийский Евстафий общается с блудницами и падшими женщинами, мы со всей серьезностью умоляем тебя объявить его избрание недействительным с тем, чтобы на его место можно было назначить человека достойного и благочестивого.

Константин раздраженно кидает свиток назад в общую груду.

— Готов поспорить, что здесь наверняка отыщется петиция, в которой друзья епископа Антиохийского просят не верить наветам и клевете, которые недруги распространяют о нем, и жестоко их наказать.

С этими словами Константин сгребает свитки и подталкивает их ближе ко мне. Некоторые из них летят на пол.

— Возьми их, Гай.

— И что мне с ними делать?

— Сожги.

Я наклоняюсь, чтобы поднять их с пола, но Константин меня останавливает.

— Не торопись. Погоди, пока епископы выйдут из церкви, и сделай это в таком месте, где тебя наверняка увидят. Я хочу, чтобы они поняли, что лишь понапрасну теряют время.

С этими словами он бросается на кровать.

— Что я должен такое сделать, чтобы наконец положить конец их распрям?

Я молчу. То, что я хочу сказать, вряд ли понравится Константину, тем более когда он пребывает в дурном настроении. Через две недели начинаются вициналии — празднование двадцатилетия его правления. Будут устраиваться пиры, парады, празднества. Чуть позднее нам вновь предстоит отправиться в Рим — впервые после победы над Максенцием. Неудивительно, что Константин торопится завершить собор.

Крисп подходит к окну и смотрит на озеро. В окно струятся лучи закатного солнца, отчего кажется, что его лицо пылает огнем. Ему двадцать пять, он в самом рассвете сил — уравновешенный, уверенный в себе. Улучшенная копия своего отца. В его возрасте Константин жил в вечной зависимости от капризов деспота. Каждую ночь он ложился в кровать, не зная, проснется ли на следующее утро. Как человек, переживший голод, Константин неспособен вытравить из своего сердца страх, что когда-нибудь ему снова будет нечего есть. В отличие от него, Крисп знал в этой жизни один лишь успех.

— Это все Евсевий, — говорит Крисп. — Он не осмеливается открыто бросить тебе вызов, однако выступает против любых компромиссов. Кроме того, он знает, как затянуть спор до бесконечности, чтобы так и не прийти к окончательному решению.

— Мне казалось, я всегда находил у него понимание.

— В правление Лициния он сумел в течение семи лет оставаться епископом Никомедии, его столицы. Евсевий — это змея, способная пригреться на любой груди.

Это опасные для Криспа слова — сейчас опасно упоминать Лициния. После поражения при Хрисополисе Лициний вместе с женой Констанцианой и девятилетним сыном был отправлен в ссылку в Фессалоники. Два месяца назад до нас дошли слухи, будто он сговорился с некими сенаторами, чтобы бежать в Рим, объявить себя там императором и возобновить резню христиан. Разумеется, в такое верится с трудом, но, увы, слухи имеют обыкновение сбываться. К тому же доверия Лици-нию больше нет.