Чтение онлайн

Отметки, обнаруженные Шпанном и Эйзенменгером, скорее типичны для удушения, чем повешения; особенно ясно это видно на цветных фотографиях, снятых во время аутопсии и воспроизведенных в книге Вольфа Рюдигера. Точно определить направление линии на шее слева, уходящей от высшей точки под левым ухом вниз по косой, нельзя, так как ее пересекает сделанный профессором Кемероном разрез с наложенными впоследствии стежками; существует вероятность, что он исказил ее истинное направление. Интактная же полоса на передней поверхности шеи тянется почти горизонтально на высоте или ниже уровня гортани — Шпанн и Эйзенменгер отметили это как "никак не выше уровня гортани", — и двойной след на задней поверхности шеи тоже горизонтальный. В своем «Мнении» Шпанн и Эйзенменгер констатировали:

"Данные указывают скорее на удушение, чем повешение". Также рассматривали они и внутренние кровоизлияния и повреждения шеи. В "Правовой медицине Гредволя" сказано, что при повешении часто наблюдаются переломы подъязычной кости или щитовидного хряща, или того и другого, обычно сочетающиеся с незначительными кровотечениями. В своем заключении Шпанн и Эйзенменгер указывают, что таких обширных повреждений с обильным кровотечением в различных органах и мышцах шеи, какие описаны в отчете Кемерона, в типичных случаях повешения они в своей практике не наблюдали. Подобные повреждения не характерны, вернее сказать редки, даже для нетипичных случаев повешения или удавления.

Строить догадки в задачу Шпанна и Эйзенменгера не входило, как не входило в задачу Кемерона; однако у них отсутствовали данные, позволившие бы им сделать вывод, вследствии чего: повешения или удушения — наступила смерть; они могли только констатировать, что выявленные ими признаки были не характерны для типичного повешения, но они не могли исключить "особый тип нетипичного повешения". Тем не менее они отметили тот факт, что профессор Кемерон не описал направление и высоту "тонкой линии", обнаруженной им на левой стороне шеи, не обсудил возможность удушения.

Автор данной книги поинтересовался у профессоров Шпанна и Эйзенменгера, не могла ли обнаруженная ими горизонтальная двойная отметина, идущая горизонтально по задней поверхности шеи, появиться в результате "наступившего после смерти гипостаза", усилившегося за счет кожной складки, образовавшейся после того, как во время аутопсии профессор Кемерон на стальном блоке поднял и отвел назад голову Гесса. «Гипостаз» — это отток крови после смерти, вызванный силой тяжести, вызывающий изменение цвета кожных покровов нижних отделов, не подверженных сдавлению, то есть тех, на которые тело не опирается. Гредволь указывает, что первые признаки проступают спустя 20–30 минут после момента наступления смерти в виде красноватых пятен, "которые в течение 6—10 часов усиливаются, набирают яркость и сливаются в обширные пятна красновато-пурпурного цвета".

Шпанн и Эйзенменгер заметили, что сделали не одну тысячу посмертных вскрытии с использованием стальных и деревянных блоков для поддержки головы и плеч, но таких отметин, какие наблюдали [у Гесса], не видели; далее, отметки имелись с обеих сторон и на задней поверхности шеи, что противоречит выдвинутому предположению. К тому же это предположение никак не объясняет не менее показательные знаки вокруг горла; эта часть шеи находилась в верхнем положении при хранении тела, и гипостаз проявиться здесь не мог.

Давая ответ, Шпанн и Эйзенменгер проявили максимум осторожности. Подчеркнув, что не говорили, видел или нет профессор Кемерон со своими коллегами странгуляционные линии, выявленные и описанные ими, они, тем не менее, сказали, что не знают, почему возможность удушения в первом посмертном заключении не рассматривалась. Далее они заметили: "Более того, мы придерживаемся мнения, что после наших наблюдений сделать однозначный и окончательный вывод о повешении, не обсудив другие возможности приложения силы к шее, несправедливо".

Но они не сказали, что на основе полученных ими данных можно было заключить, что Гесс был задушен; им было отказано практически во всех материалах, на основании которых они могли бы вынести суждение "детальные обстоятельства дела, данные [первого вскрытия], свидетельские показания, а также видеофильм". Единственное, что они могли сделать, так это повторить, что для типичного повешения случай не характерен, но нельзя исключить повешение нетипичное.

Бывает, что люди вешаются и на дверных ручках. Так и Гесс мог повеситься на оконном шпингалете. Если б он сумел хорошо закрепить шнур на задвижке — возможно, шнур уже был прикреплен там — и сделать достаточно надежный узел на петле шнура, накинутой на шею, то смог бы отброситься назад или в сторону и удариться при этом затылком о стол, дверь или стену летнего домика с такой силой, чтобы образовался кровоподтек, отмеченный Кемероном в его заключении, при этом он повис бы в положении, откинутом назад, и с опущенным правым плечом. В таком случае можно было бы объяснить появление горизонтальной отметины на задней поверхности шеи и косого следа слева, поднимающегося до высшей точки под левым ухом. После чего из-за прекращения кровоснабжения мозга он должен был потерять сознание. Следовательно, возможность, что он мог повеситься нетипичным способом, не исключалась.

Если это случилось на самом деле, а профессор Кемерон считал, что что-то в этом духе произошло в действительности, и если он знал о признаках удавления, обнаруженных профессорами Шпаном и Эйзенменгером, указывавшим скорее на удушение, а не повешение, то не понятно, почему он никак не уточнил сделанное им заключение о «повешении»? Почему, если цель состояла в том, чтобы предупредить политические спекуляции, "Заключительное заявление" стран-союзниц было почти таким же лаконичным? И зачем понадобилось подделывать "предсмертную записку"? Если цель состояла в том, чтобы вывести из душевного равновесия семью Гесса и его сторонников, унизить власти Западной Германии, то вряд ли можно было придумать что-нибудь лучше. На основании сказанного можно сделать единственный вывод, что истинные обстоятельства смерти Гесса окутаны тайной.

Между тем вещественные доказательства (летний домик в саду, шнур и мебель, сама тюрьма Шпандау) были уничтожены; вместе с ними пропали летный костюм и шлем Гесса, его великолепные летные ботинки и другие вещи, разобранные, вероятно, как сувениры. Согласно существовавшей процедуре, все вещи узника после его смерти подлежали уничтожению, чтобы исключить их возможное использование в качестве нацистских культовых объектов. Такая опасность существовала и с Гессом, поскольку его сторонники сделали из него «приличное» лицо национал-социализма и "мученика за мир"; высказывались даже предположения, что при других обстоятельствах его бы выдвинули в соискатели Нобелевской премии.

17 марта следующего года, спустя семь месяцев после его смерти, останки Гесса были вывезены с тайного места захоронения и доставлены в Вундзидель, где были погребены на фамильном кладбище, рядом с останками его отца, матери и брата Альфреда, умершего в 1963 году. Это была тихая церемония, как он того хотел. Ильзе и его сестра Грета из-за плохого состояния здоровья на похороны не поехали. На последующей службе присутствовало не более двенадцати человек, включая лиц, помогавших в погребении. Простой камень у изголовья гласил:

РУДОЛЬФ ГЕСС

26.4.1894— 17.8.1987

ICH HAB'S GEWAGT

"Я пошел на риск". Отрицать это нельзя; как нельзя не признать справедливость не менее точного высказывания его сына, что, несмотря на то, что большую половину жизнь он провел в жестоких, нечеловеческих условиях заключения, "его дух и разум остались несломленными". Не приходится сомневаться, что сын выполнял волю отца, когда свою книгу "Смерть Рудольфа Гесса?" завершил заключительным абзацем последнего слова Гесса на Нюрнбергском процессе: "Много лет своей жизни я проработал под началом величайшего сына моего народа, рожденного впервые за тысячи лет его истории. Даже если бы это было в моей власти, я бы не захотел вычеркнуть этот период из своей памяти. Я счастлив, что выполнил свой долг перед народом — свой долг немца, национал-социалиста, верного последователя фюрера. Я ни о чем не сожалею…"