Секретное досье
Шрифт:
Глаза его двигались поверх моего плеча, непрестанно наблюдая за окружающим. Ладонью правой руки он провел сбоку по голове, приглаживая и без того прилизанные волосы.
– Девятнадцатое место…
– Это проблема, – закончил я, придерживаясь фразеологии отдела. Вид у него был глуповатый. – А вы мне теперь говорите, – раздраженно сказал я. – Он уже вспорол мой ручной багаж.
– Ну, если жестянка все еще внутри…
– Жестянка внутри, – ответил я.
Он задумчиво потер сбоку подбородок.
– Садитесь последним на Бейрут. А это, – мы оба посмотрели на кейс, – предоставьте мне пронести через таможню. – Он попрощался и уже повернулся, чтобы уйти, но вернулся, решив ободрить меня. – Мы сейчас задерживаем багаж девятнадцатому месту, – сообщил он.
Поблагодарив его, я услышал, как объявили по-итальянски наш рейс.
Колизей – гнилой зуб Рима – провалился позади нас, белый, призрачный и грандиозный. Я проспал до Афин. Толстяк на борту не появился. Я чувствовал, что устал и меня переиграли. Снова заснул.
Проснулся я, чтобы выпить кофе, когда мы пересекали коричневый берег Ливана. Из синего Средиземного моря на него набегали тонкие полоски пенных волн. Я заметил, что со времени моего первого визита сюда в пору Мидуэя II [9] появилось много высоких белых зданий. Местность вокруг прибрежного аэропорта в основном неровная, так как сразу за аэропортом поднимаются округлые зеленые горы. Все горячее, сулит неприятности и очень старое.
Вежливые, похожие на солдат служащие в форме цвета хаки безукоризненным почерком начертали в моем паспорте справа налево строчку по-арабски и проштамповали его. Я прошел таможню и паспортный контроль.
Кинув сумку с одеждой в такси «мерседес» – пропустив два перед ним, – я вышел, дал водителю несколько ливанских фунтов и попросил подождать. Это был бандитского вида мусульманин в коричневой шерстяной шапке, ярко-красном кардигане и теннисных туфлях. Я бросился наверх. Рядом с музыкальным автоматом пил кофе «водитель». Он подал мне мой кейс, тяжелый коричневый сверток, тяжелый взгляд карих глаз, крепкий черный кофе. Все это я принял молча. Он дал мне адрес моей гостиницы в городе.
Спидометр «мерседеса» стоял на отметке почти семьдесят пять, пока по широкой современной дороге мы ехали сквозь густой лес из высоких пиний в город. В отдалении на склонах гор стояли кедры, национальный символ и неизменный предмет экспорта в течение более 5000 лет. «Итак прикажи нарубить для меня кедров с Ливана», – повелел Соломон и построил из них храм. Но моему водителю было все равно.
6
Водолей (20 января – 19 февраля). Чужая предусмотрительность поможет вам удивить противника.
Видимые в просветы между широкими пластинками жалюзи желтые и оранжевые оштукатуренные здания сговорились заслонить море. Тепло, середина дня, я вижу разбойника с черными усами, который жмет на клаксон розового «кадиллака»; причина его раздражения – ребенок, ведущий верблюда, страстного любителя деревьев акации. Через дорогу двое полных мужчин сидят на ржавых складных стульях, пьют арак и смеются; примерно в футе над их головами Насеру на цветной литографии не до смеха. В кафе эконом-размеров, двери которых так ловко устроены, что полная темнота утаивает от посторонних глаз внутреннюю отделку, подают эконом-порции такого же темного кофе с экзотическими пирожными из орехов и семян, залитых медом. Посетители – турки, греки, одетые, как левые банковские интеллектуалы, – находят свои места при свете музыкального автомата, битком набитого Ивом Монтаном и Сарой Воэн. Снаружи под слепящим солнцем старомодные трамваи выплевывают проворные мишени для «мерседесов»-такси. Темнокожие молодые люди с длинными черными волосами шествуют вдоль кромки воды в трусах, в которых, пожалуй, можно было бы спрятать расческу. Подо мной на улице двое юнцов на ржавых велосипедах едут, вдвоем держа длинный лоток с пресным хлебом, и едва не падают из-за обезумевшей собаки, которая в лае изливает страх и злость. На базарах мужчины из пустыни ходят среди менял – торговцев коврами и седлами для лошадей, верблюдов и велосипедов. В номере 624 солнечный свет плотно лежит на ковре. По интеркому отеля крутят старые записи Синатры, но они проигрывают сражение с шумом кондиционера. В номере 624, который забронировал для меня отдел, имеются личная ванная комната, личный холодильник, весы, увеличительные зеркала, смягченная вода, телефон у кровати, телефон в ванной. Налив себе еще одну большую чашку черного кофе, я решил ознакомиться со своим багажом. Расстегнув «молнию» на синей сумке с вещами, я обнаружил легкий синий шерстяной костюм, пиджак из легкой жатой ткани в полоску, подержанный рюкзак, застегивающийся на «молнию» и с немыслимым количеством карманов. В боковых отделениях сумки лежали несколько новых белых и простых цветных рубашек из хлопка, пара простых галстуков – один шерстяной, другой шелковый, ремень из тонкой итальянской кожи и красные подтяжки; ох уж эта Элис, никогда своего не упустит. Мне начинала нравиться работа на УООК(П). В кейсе я нашел тяжелую жестяную коробку. Взглянул на этикетку. «WD 310/213. Бомба. Липкая». Тяжелый сверток, который передал мне мужчина в синем плаще, оказался конвертом, внутри коего находилась коричневая сумка на водонепроницаемой подкладке. Одна из тех сумок, что может лежать в кармане на спинке сиденья перед вами, когда в самолете вы ищете спички. Также сумки такого рода используют для перевозки своих маленьких «находок» экипажи самолетов, заправщики и инженеры от Рангуна до Рио. Пирожные, курица, шариковые ручки, колоды карт, сливочное масло – сброшенный за ненадобностью груз авиакомпаний. В этой лежал безударный «смит-и-вессон» со встроенным в рукоятку предохранителем, шесть заполненных патронами камор. Я попытался вспомнить правила, касающиеся обращения с пистолетами незнакомых систем [10] .
В прилагавшейся коробке лежали двадцать пять боевых патронов, два запасных патронника (смазанные, чтобы крепко держать патроны) и кобура с вырезом. Входил в нее разве что ствол, и она была снабжена маленькой пружинной защелкой для жесткости. Я закрепил ремень кобуры на плече. Она села как влитая. Я покрасовался перед зеркалом, как в знаменитом вестерне «Караван фургонов», потом допил холодный кофе. Приказы поступят довольно скоро: приказы в последний раз попытаться захватить биохимика Ворона, прежде чем он окажется вне пределов досягаемости.
Дорога от Бейрута в глубь страны петляет среди гор; маленькие деревни из песчаника сбиваются в плотные группки вокруг оливковых деревьев. Красная земля сменяется камнями, а далеко внизу, на севере, лежит залив святого Георгия, где змий получил по заслугам, давным-давно это было. Здесь же, наверху, где снег лежит около шести месяцев в году, земля усеяна мелкими альпийскими цветами и желтой баптизией красильной, кое-где растет дикий лакричник. Как только перевалишь через вершины, дорога резко идет вниз, и маршрут пролегает по долине до пересечения со следующей горной цепью – Антиливаном, за которой на протяжении 500 миль, до самой Персии, нет ничего, кроме песка. Однако гораздо ближе этого, как раз вдоль дороги, находится Сирия.
Во многих местах шоссе срезает углы, и выступы гор висят почти над дорогой. В одном известном мне месте взрослый человек может, если будет вести себя очень тихо, угнездиться между двумя фрагментами скалы. Если с этой позиции он посмотрит на восток, то увидит дорогу более чем на сто ярдов; если посмотрит в сторону Бейрута, то увидит даже дальше – примерно на три сотни ярдов, и более того, с помощью бинокля ночного видения ему удастся наблюдать за дорогой, пересекающей горы. Если у него есть друзья, сидящие по обе стороны вверх по дороге, и маленький передатчик, он может переговариваться с ними. Однако ему не следует поступать так опрометчиво, а вдруг полицейское радио случайно засечет разговор. Приблизительно к 3.30 утра человек в этой позиции пересчитает все звезды, почти свалится со скалы, пытаясь ослабить боль в спине, а в глазах, при взгляде в бинокль ночного видения, у него будет двоиться. Металл передатчика до боли нахолодит ладонь и ухо, и мужчина начнет составлять список друзей, готовых помочь ему подыскать какую-нибудь другую работу, и я не стану его винить. Было 3.32 утра, когда я увидел на горной дороге приближающиеся огни автомобиля. В ночной бинокль я рассмотрел, что он широкий и катится, как американская машина. Я включил свою рацию и заметил движение выше на дороге, когда радист на том конце вызвал Долби.
– Один автомобиль, около тысячи ярдов. Других машин нет. Прием.
Долби заворчал.
Я по-военному высчитывал дистанцию, пока наконец подо мной не проплыл большой серый «понтиак», передние фары шарили по мягким обочинам дороги. Лучи прошли высоко над головой Долби. Я представил его, скорчившегося там, абсолютно неподвижного. В подобных ситуациях Долби отпускает поводья и отдается на волю своего подсознания; ему не требовалось думать – он был прирожденный хулиган. Автомобиль снизил скорость, как и следовало по расчетам Долби, и когда приблизился к нему, мой шеф выпрямился, встал в позу дискобола, прицелился – затем швырнул свой сверток неприятностей. Это была липкая бомба размером с две жестянки супа, сложенные дном ко дну. При ударе ее очень маленький заряд взрывчатого вещества выбрасывает разновидность напалма. Сгоревшие вместе с их содержимым автомобили не вызывают у полицейских такого беспокойства, как взорванные и расстрелянные. Заряд сработал. Долби почти плашмя упал на землю, несколько пылающих кусков ужаса едва не попали в него, но в основном они поразили радиатор и шины. Автомобиль движения не замедлил, и теперь Долби поднялся и бежал позади него. Наискосок – поперек дороги – мы поставили старую машину из Бейрута; человек за рулем нашей цели погиб, должно быть, от первого же взрыва, потому что вообще не сделал попытки обойти старую «симку» сбоку, но просто воткнулся в нее и протащил футов восемь. К этому времени Долби уже поравнялся с ними. Он открыл дверцу, и я услышал пистолетные выстрелы, когда он вслепую залез на заднее сиденье. Мой передатчик щелкнул, когда кто-то подключился к нему и с ужасом в голосе, забыв о соблюдении процедуры, спросил:
– Что вы делаете, что вы делаете?
На долю секунды я подумал, что он спрашивает Долби; затем я это увидел.
Подо мной на дороге находился еще один автомобиль. Может, он все время шел следом с потушенными фарами, а возможно, спустился по дороге из другой долины – из Баальбека или Хомса. Я посмотрел на этот отрезок дороги, где теперь было светло как днем; на фигуры, застывшие, как на фото, в интенсивном свете белого жаркого пламени. Я видел радиста Долби из посольства, который, в ошеломлении повернув ко мне белое лошадиное лицо, стоял, похожий в своем анораке на вожатого отряда скаутов на отдыхе. Под открытой дверцей видны были ноги Долби, и я заметил, что Саймон стоял позади него, а не бежал на другую сторону машины на подмогу. В эту самую секунду мне ужасно захотелось, чтобы этот долг выполнил кто-нибудь другой. Кто-нибудь другой, кого можно будет обвинить, и тут маленький «нэш» развернулся и, ревя мотором, помчался прочь. Но это я позволил ему подойти незамеченным, я вызвался сидеть в дозоре, чтобы не делать того, что делал Долби, – лежал на животе на раскаленном докрасна бензобаке среди людей, не имевших причин испытывать к нему дружеских чувств. Поэтому я сделал то, что должен был сделать. Сделал это быстро и наблюдать не стал. Мне хватило одной липкой бомбы – у него была непрочная крыша.