Секретные агенты против секретного оружия
Шрифт:
Мишель в трубку услышал голос с явно немецким акцентом:
— Фождь Форон просит фас явиться немедленно…
Мишелю все стало ясно. Он положил трубку и помчался в свою группу. Оттуда мгновенно была передана радиограмма в Лондон. Все прочие централи, в Лионе и других городах, немедленно переменили адреса.
В тот же вечер в Лондоне Октав попросил разрешения срочно вернуться во Францию.
Пытка ведется в точности так, как я представлял себе. Никак не могу приучиться терять сознание по своему усмотрению. Меня несут — я все ощущаю. Бросают на соломенную подстилку — и я лишаюсь чувств, хотя теперь это совершенно излишне. Прихожу в себя. Я — в просторном бараке. Лежу в чем-то вроде стойла, вокруг — люди.
Чей-то голос произносит:
— Петь «Марсельезу» мы не можем. Почтим погибших минутой молчания!
Тишина. Затем надо мной склоняется лицо с тонкими чертами, отмеченное бесконечной добротой. Знакомое лицо. Где я видел его? Ага, вспомнил: фото в газете, генерал Ганеваль…
Так он и рекомендуется. Трое других произносят поочередно:
— Мишель Кранэ, студент.
— Люсьен Шолан, инженер-электрик.
— Жан Комбэ, директор туристического агентства.
— Все так же невинны, как вы и я! — говорит генерал. — Но не будем сейчас обсуждать дела, здесь есть гестаповские шпионы…
— Что произошло? — спрашиваю я. — Кто погиб?
— Шестеро товарищей. Они были заложниками, их увели «онэ пакете» (без вещей). Их расстреляли. Сейчас придет врач… Но увы! У нас нет никаких лекарств…
Подходит врач-заключенный и осматривает меня. Переломов нет. Впрочем, сегодня мне достались сущие пустяки, обычные побои для вновь прибывших. Настоящая пытка будет завтра. Полезно знать это заранее.
На следующее утро вызывают на допрос. Мне надевают наручники, которые слишком велики. Они сваливаются, я кладу их в карман. Меня приводят во врачебную школу, где моего прихода ждут несколько отборных скотов.
— Где ваши наручники?
— Извините, они в кармане…
Бросаю наручники на стол. Минута молчания, затем начинается допрос. Он подкрепляется применением различных инструментов, огня и воды. Это верно, что людям, которые не хотят сказать того, что от них требуют, прижигают подошвы.
Перед снимающими допрос — мой блокнот с записями о музыке. У меня настойчиво требуют адрес Чайковского. Они уверены, что «этот Чайковский — русский агент».
«Не хочу умирать за Чайковского!» — сказал г. Дэа [39] .
39
Марсель Дэа — видный коллаборационист и немецкий агент, журналист по профессии. Фраза о Чайковском не раз приводилась Дэа в статьях, в которых он призывал примириться с оккупацией.
Но я так не скажу.
Внезапно входит большой начальник, оценивает обстановку и говорит мне на отличном французском языке:
— Чертов идиот, если ты не знаешь адреса Чайковского, то его почтовый ящик ты знаешь наверняка! Говори!..
После четвертого обморока меня утаскивают в подвал.
Очнувшись, обнаруживаю рядом с собой замаскированный микрофон и показываю его товарищам по несчастью. Не упускаю случая ударить тюремщика ногой в живот.
Продолжение допроса вечером. Выносливость моей шкуры удивляет меня самого. Постепенно устанавливаю личность палачей. Пока что они почти ничего не знают. Один из переводчиков — некий С., сын известного издателя. Большого начальника зовут Барбье, он родом француз.
Немецкий вермахт представлен за столом неким офицером, не имеющим отношения к гестапо. Когда рейнская зона была в 1923 году оккупирована французами, этот офицер был товарищем Шлагетера [40] по немецкому Сопротивлению. Он заявил мне, что тогда его топили в ванне на допросе работники французского «Второго Бюро» [41] .
Вечером нас переводят в форт Монлюк. Сообщаю товарищам последние новости: назавтра привезут «зуган». Это странное слово происходит от немецкого «Цуганг», так обозначают новоприбывших.
40
Лео Шлагетер — немецкий диверсант, в 1923 году расстрелянный французскими оккупационными властями. При Гитлере из Шлагетера, наряду с Хорстом Весселем, сделали задним числом любимого национального героя.
41
«Второе Бюро» Генштаба — контрразведывательное управление французской армии. В конце тридцатых годов его функции были переданы вновь организованному «Пятому Бюро», но прежнее название еще долгое время держалось. (Примечание переводчика).
Обычно это люди, запуганные до такой степени, что из них не вытянешь ничего, представляющего интерес для всех.
В нашем бараке содержатся беглецы из оккупированной зоны, евреи и священники. Два других барака именуются «пищеблоком» и «мастерской»; их заполняет более изысканная публика. Кроме того, есть небольшие камеры и даже одиночки.
Ночью поднимается стрельба; еще один неудавшийся побег. Наутро узнаем, что трое убиты наповал, и среди них человек из моей группы, старший унтер-офицер Г., попавший в мышеловку, устроенную в убежище Блинденгейм. Придется мне навести порядок и запретить побеги без достаточных шансов на удачу.
24 ноября 1943
Сегодня утром допроса не было. Нас вывели во двор на прогулку. Ходили по кругу. В Монлюке существует своя космогония, объясняющая решительно все, как борьба Орзмунда и Аримана в древней дуалистической философии персов. Разница состоит в том, что здесь оба божества являются злыми. Вермахт борется с гестапо. Если на соломенный матрасик, рассчитанный на двух человек, укладывают восемь — это значит, что гестапо хочет досадить вермахту (ответственному за форт Монлюк), набивая в камеры больше людей, чем они могут вместить. Когда заключенные начинают умирать от истощения — это значит, что вермахт досаждает гестапо; люди умирают, не будучи допрошенными.
Что ж, на свете бывают еще более неправдоподобные космогонии.
Старшина нашего барака некий Фанкельштейн — шпион, немец на английской службе [42] . Его арестовали в Сан-Ремо и нашли при нем письмо от итальянского маршала Бадольо к Уинстону Черчиллю. По всем правилам его должны были бы расстрелять, но: во-первых, англичане предлагают обменять его на десятерых немецких шпионов, арестованных ими; во-вторых, выдачи Фанкельштейна требуют японцы. Он осуществил вторжение со взломом в здание военного Министерства в Токио и убил при этом японского полковника. Поэтому он должен умереть в жесточайших мучениях.
42
Этот любопытный персонаж дожил до освобождения Лиона и лишь после этого был расстрелян солдатами ФФИ. (Примечание автора).
Пока что из-за этих противоречивых требований Фанкельштейн благополучно остался в живых.
Продолжаем ходить по кругу, когда появляется фотограф и делает с меня снимки для немецкого еженедельника «Сигнал».
Фотограф сообщает, что мой портрет «опасного террориста» красуется также в приемной крупной лионской пронемецкой газеты.
Вот она, слава!
Вечером новый сеанс «Ферн'eмунга», то есть допроса, сопровождаемого пытками, во врачебной школе. Возвращение в Монлюк на автомобиле, спереди и сзади идут машины с вооруженной охраной. Моим друзьям не удастся устроить здесь нападение на кортеж. А жаль!
8 декабря 1943
Поставим точку. Я уже побил рекорд бедняги Сен-Гаста и все еще жив. Очевидно, умереть мне придется под пулями расстреливающей команды.
Я уже выбрал себе предсмертную фразу: «Смерть коровам [43] и на поле чести!» Так назывался когда-то один сборник сюрреалистских стихов.
Благодаря упорству удалось направить ход следствия примерно так, как хотелось мне. Я сделал ровно столько вымышленных признаний, сколько нужно было для того, чтобы запутать следствие. Весьма возможно, что мне удастся этим освободить всех женщин и кое-кого из слабо скомпрометированных мужчин.
43
Классическая фраза «Mort aux vaches» обозначает буквально «смерть коровам». Коровами именуются полицейские и вообще все представители власти. Под этот клич проходили все французские революции и уличные беспорядки (см. «Кренкебиль» Анатоля Франса). (Примечание переводчика).