Чтение онлайн

Понятно, что любовь в двух наиболее развитых ее формах - та пылкая, нежная, самоотверженная любовь, что существует между родителями и детьми, и та, что соединяет влюбленных, - в мире бесполых и нетленных существ сохраниться не могла. Но разве новая, братская любовь не должна была вобрать в себя весь потенциал человеческих эмоций? Оказалось же, что любовь вообще исчезла, уступив место гораздо более спокойному чувству - ровной благожелательности. При абсолютной неуязвимости тела, в любой момент восстанавливающего физиологическое равновесие благодаря собственным внутренним ресурсам, эмоции, отсеченные от своих органических корней, застыли на более или менее постоянном уровне, который в прошлом, по-видимому, был бы сочтен неестественно низким. В мире, где все потребности легко удовлетворялись, где царило блаженное наслаждение совместной трудовой и интеллектуальной деятельностью, где исчезли все формы государственности, все виды принуждения, образовалось общество свободных личностей, в котором непроизвольно, сама собой, установилась гармония. Однако эти личности, как ни парадоксально, казались лишенными именно личной, частной жизни: их чувства лежали на поверхности, и сами они, насколько я мог судить, были совершенно прозрачны друг для друга. В первые дни иксиане до того не различались в моих глазах между собою, что у меня возникало впечатление, будто я повсюду вижу одного и того же человека. Со временем проступили кое-какие различия, но и они не выходили за пределы единого типа; то же самое, как я заметил, наблюдалось на уровне психики. Конечно, полного тождества здесь и быть не могло - ведь каждый обитатель планеты нес в себе определенное биологическое наследие, у каждого была собственная история жизни, бравшая отсчет от младенчества и кончавшаяся временем стабилизации. Но эти различия были минимальными, и я, привыкший на земле к гораздо более выраженному разнообразию, не мог с первых дней оценить столь тонкие вариации, - отсюда и заблуждение, в котором я поначалу пребывал. В дальнейшем, беседуя с иксианами, присутствуя на их рабочих совещаниях, я был вынужден признать, что и тут обманулся на их счет. Если допустить, что человеческое тело имеет два полюса - органы размножения и мозг, - то у бессмертных последний оттянул к себе все еще сохранявшиеся в них эмоциональные силы: утратив пламенность чувств, они обрели взамен необыкновенную пламенность мыслей, которые поражали меня своей стремительностью, интенсивностью. И некоторые из них - как раз те, что были наделены бессмертием уже в зрелом возрасте, когда интеллект достигает полного расцвета, - явно превосходили в этом отношении остальных, с особенной отвагой и дерзостью открывая новые пути, ведущие в будущее. При этом они, по-видимому, не отдавали себе отчета в источниках своих познаний, не помнили имен своих великих предшественников, - хотя, как известно, научное знание всегда опирается на уже созданный фундамент и настоящее науки включает в себя ее прошлое: пока не теряют своего значения полученные ранее результаты. Но иксиане, повторю еще раз, уже не помнили, каким изменениям они некогда подверглись, что могли при этом потерять или приобрести, породивший их мир попросту перестал для них существовать. И тем не менее...

Я все лучше сознаю, господа, насколько трудна моя задача, - ведь по мере изучения жизни бессмертных я обнаружил, что она была более сложной, разнообразной, богатой оттенками, чем казалось вначале, и даже таила в себе некоторые противоречия. У вас может возникнуть впечатление, будто меня окружало что-то вроде земного рая, а между тем это было совсем не так. Впрочем, подобно чете наших легендарных прародителей до ее падения, бессмертные не ведали добра и зла, они были невинны; может быть, лучше сказать иначе - чужды нравственности.

Я был единственным на Иксе, кто ложился спать: каждый день в определенное время я удалялся в комнату, предоставленную в мое распоряжение. Бессмертные же не отдыхали никогда. Усталость была им незнакома: едва кончив заниматься одним делом, они немедленно принимались за другое. Я все не мог понять: откуда в этом случае взялась затененная комната с кроватью, где я провел первую ночь, и другие такие же спальни, которые мне довелось увидеть позже? Наконец я заметил, что хотя иксиане не нуждались в отдыхе, некоторые из них время от времени испытывали потребность уединяться в темном помещении и по нескольку часов проводить там в лежачем положении. Я долго не мог найти этому объяснения и, еще дольше не решаясь отказаться от упрощенных представлений, сложившихся у меня поначалу, пришел к выводу, что они предаются грезам. Эти существа, чья жизнь, на первый взгляд, целиком исчерпывалась взаимодействием с другими, всегда поглощенные какой-нибудь совместной работой, существа, которых я считал внутренне полыми, оказывается, сохраняли способность замыкаться в самих себе. Так значит, у них все же была какая-то тайна? Но что им грезилось во время уединения? Без сомненья, их видения не могли быть навеяны повседневной жизнью, не были отражением и отзвуком - пусть даже самым отдаленным - состояния бодрствования. Иначе эти мечтатели, с обычной для моих хозяев откровенностью и любезностью, отвечали бы на мои вопросы, когда я, побуждаемый любопытством, осторожно пытался вызвать их на разговор. Но никто из них не мог сказать мне и слова: как они ни старались понять, что с ними происходит, их усилия оставались напрасными. А между тем они возвращались оттуда с совершенно необычным выражением лица, с какой-то блуждающей, медленно гаснущей улыбкой, которую я ни разу не видел на их губах при других обстоятельствах. По всей видимости, им достаточно было остаться в одиночестве, прервать контакт с окружающим миром, чтобы соприкоснуться с миром иным, закрытым для их сознания. Но что они переживали в этом опыте, так сильно изменявшем их ясные и бесстрастные лица? Может быть, любовное наслаждение? До перехода в бессмертное состояние они успели узнать это чувство, и воспоминание о нем, несмотря на полное физическое перерождение, могло сохраняться в глубине их тела. Но понять, что это такое, иксиане были уже не в состоянии. Оно тревожило их, привлекало самой своей загадочностью, и они уступали желанию вновь и вновь его испытать. Мне невольно приходили на ум наши земные наркоманы. В этом совершенном мире как будто существовала трещина, через которую в него могло вновь проскользнуть зло...

Не считая этих "перерывов", бессмертные, если только им не нужно было работать в парках, проводить опыты в лабораториях или участвовать в научных совещаниях, посвященных, как правило, обсуждению физико-математических проблем, находились в постоянном движении. Они перемещались с места на место, пели, танцевали, предавались различным играм, демонстрируя при этом удивительную ловкость и грацию, которыми я не переставал восхищаться. Я часто пребывал в неподвижности, рассматривая прекрасные иксианские пейзажи, и эта особенность моего поведения крайне удивляла иксиан: они спрашивали, почему я вдруг остановился и застыл, ничего не делая. Тот в высшей степени напряженный, хотя и чисто внутренний род деятельности, каким является эстетическое созерцание, был для них чем-то совершенно непонятным. Именно этим объяснялся и столь необычный, приводивший меня в замешательство, характер их искусства: все их произведения были только мимолетными импровизациями. Важным для них был не результат творчества (если они вообще знали значение этого слова), но лишь само по себе проявление творческой активности. Если я хотел записать какую-либо песню или стихи, поразившие меня своей необычной формой, и просил повторить их еще раз, они тут же сочиняли нечто совсем иное. Рисунки и картины бессмертных отличал распространенный у нас когда-то стиль, называемый нефигуративным. Я старался копировать их как можно скорее, потому что иксиане, едва завершив свои творения, немедленно их стирали, чтобы нарисовать другие. Используя легкие строительные материалы, они в считанные часы возводили прекрасные дома, но когда мне спустя недолгое время случалось бывать в тех же местах, я видел, что там уже высятся другие здания. Без всяких видимых причин они меняли планировку своих парков, прокладывали новые каналы.

Что особенно поражало в безостановочной деятельности иксиан, для которой они часто были вынуждены изобретать искусственные предлоги, так это ее быстрота. В сравнении с этой ошеломлявшей меня ураганной скоростью ритм нашей современной жизни, который мы считаем бурным, можно назвать безмятежным, ленивым. А ведь время, столь скудно отмеренное нам, землянам, льется на Иксе мощным, неиссякаемым потоком. Чем объяснялась эта торопливость - впрочем, нисколько не лихорадочная, но размеренная, выверенная? Что она означала?

Я уже в первые дни понял, что бессмертные испытывают глубокое безразличие к своему прошлому, каким бы близким оно ни было. Позже я пришел к выводу, что их психическое настоящее также сведено почти к нулю, что, занимаясь тем или иным делом, они в эту же самую минуту мысленно уносятся вперед, всецело захваченные тем, что должно произойти в следующий момент времени. Я уяснил для себя причины этого отношения ко времени только под конец моего пребывания на Иксе, после бесед с некоторыми из моих хозяев теми, кого у нас на земле назвали бы философами. Прежде чем коснуться этого предмета, я считаю необходимым уточнить, во избежание весьма важных недоразумений, два пункта. Во-первых, плотское нетление не означало, что иксиане были защищены от гибели. Во-вторых, они обрели не вечную жизнь, но жизнь нескончаемую.

Смерть уже не была составной частью их природы, точнее, той новой природы, которой они были наделены в результате стабилизации. На Иксе больше не существовало так называемой естественной смерти - однако светоносная плоть иксиан, уязвимая и хрупкая, могла оставаться невредимой только в определенных искусственных условиях. На земле она разрушилась бы почти моментально. И даже на Иксе возможность несчастных случаев была устранена не до конца: малейшая оплошность в приготовлении пищи, неосторожный бросок мяча во время спортивной игры, неловкое движение на берегу озера могли вновь низвести иксианина на тот уровень, где пребываем мы, жалкие земляне. Но меня уверили, что ничего такого здесь еще ни с кем не приключалось, - правда, в устах моих хозяев эти уверения не слишком много значили... Во всяком случае, мне не удалось получить сведений о подобных происшествиях, которых, без сомненья, они не могли, да и не захотели бы скрыть. Тем не менее смерть не вовсе покинула Икс, только притаилась где-то. Когда вначале иксиане показались мне по-детски беззаботными, это было очередным моим заблуждением, - они хорошо понимали, какие опасности их окружают. Но они полагались на свои знания, на быстроту и точность своих движений. И все же, хотя они в совершенстве знали свою планету, которая во многом была творением их рук, мне казалось, что под этой острой настороженностью, под этим любопытством, пробуждаемым в них любыми, самыми пустячными отклонениями от привычного хода вещей, кроется какая-то глубоко запрятанная тревога. Особенный же интерес у всех бессмертных, пока я оставался на Иксе, вызывала моя скромная персона. Я был для них единственной неразрешимой загадкой, и они буквально забрасывали меня вопросами, внимательно разглядывали, впиваясь в меня своими огромными блестящими глазами, похожими на прожекторы. Эти вопросы, задаваемые без всякого стыда и стеснения, были подчас такими, что я не мог удержаться от смеха, - всегда при этом повергая в недоумение моих собеседников. Смех, как и слезы, был им совершенно чужд и непонятен.

Не знаю, господа, нужно ли подробно объяснять вам различие между нескончаемостью и вечностью. Вы помните определение великого греческого мыслителя: "Время есть движущееся подобие вечности" 8. Вечность и нескончаемость несовместимы, они взаимно исключают друг друга. Вечность это реальная, "благая" бесконечность, это, говоря языком Гегеля, абсолютное настоящее, мгновение, в котором сосредоточены и объединены три измерения времени. Нескончаемость - это бесконечность потенциальная, бесконечность "дурная", это всегдашняя возможность добавить к сколь угодно большой величине новую величину, это "трансфинитность" (я использую этот термин в специальном математическом значении, приданном ему Кантором). Поэтому нескончаемость - иначе, безграничное время, - в принципе не может разрешиться вечностью: чтобы перейти от одного к другому, требуется вмешательство чего-то вневременного, условно говоря, "чудо", вроде христианского страшного суда, завершающего человеческую историю, которая сама по себе не предполагает обязательного завершения и могла бы продолжаться без конца. Согласно христианскому учению, рай вечен, блаженное созерцание, которому предаются избранные, есть абсолютное настоящее; ад же нескончаем, мучения осужденных никогда не исчерпаются. Для бессмертных реальная бесконечность была лишь условным понятием, противопоставленным понятию потенциальной бесконечности и занимавшим известное место в их математических рассуждениях.

Так было на Иксе не всегда: в давно миновавшую эпоху великих религий здешним мистикам был знаком восторг, который вырывает человека из времени и позволяет ему на какое-то мгновение, подобное вспышке молнии, соединиться с Абсолютом (как бы последний ни назывался). Было ли это озарение чисто субъективным и иллюзорным, как утверждали скептики, или же речь шла об откровении трансцендентного порядка, для нас сейчас не важно. Факт остается фактом: тогдашние иксиане видели в вечности не только абстрактное понятие, она могла переживаться ими в мистическом опыте. И не тогда ли это переживание бесповоротно исчезло из их жизни, когда для них перестал существовать потусторонний мир? Позволю себе напомнить, что мистики, пытаясь выразить невыразимое, обычно прибегали к языку влюбленных - единственному, который, по их мнению, был способен передать, пусть косвенно, то, что ускользает от обычной речи. Разве плотское соединение, очищенное любовью, не становится земной проекцией слияния любящей души с Богом, символическим отражением этого слияния? Разве в высший момент близости влюбленные не переживают одновременно и смерть, и блаженство, не исторгаются из времени, чтобы мгновением позже низвергнуться в него вновь? Так или иначе, с утратою пола бессмертные оказались необратимо отрезанными от этого опыта, который, быть может, только и был способен приоткрывать им вечность.

Любой из нас, жителей земли, когда-нибудь должен умереть: можно сказать, мы все как бы не до конца умерли. На Иксе я находился среди существ, которые не до конца стали богами: бессмертные, как олимпийцы, они тем не менее не обладали - еще не обладали - всей полнотой божественного могущества. И я, глядя на них, постоянно задавал себе один и тот же вопрос: почему эти люди, располагающие временем (в самом сильном, буквальном смысле слова) и знающие, что раньше или позже наверняка реализуют наиболее дерзкие свои стремления, не могут попросту наслаждаться жизнью в райском саду, которым стала их планета, - как то, несомненно, делали бы мы? Мне была непонятна эта всезаполняющая активность, эти шарящие взоры, исполненные жгучего любопытства, и, прежде всего, эта странная нетерпеливость: едва поставив перед собой цель, они, казалось, считали обязательным немедленно, тут же, ее достигнуть, как если бы от этого зависела их участь... Но их участь и вправду от этого зависела.

Лишь позже я сообразил, что и этот, и все другие вопросы, которые меня тревожили, объяснялись тем, что я смотрел на моих хозяев глазами жителя земли. Я упускал из виду принципиальное значение того факта, что иксиане, остановленные в определенном возрасте, уже не испытывали никаких телесных изменений, как то постепенно происходит с любым из нас. Мы, как и все земные существа, движемся сначала по восходящей, потом по нисходящей линии. Мы причастны ко времени, у нашей жизни есть какая-то история. Иксиане же начиная с того далекого дня, когда они, очистив свою плоть, покинули клиники и лаборатории, - стали непричастны ко времени, они были навсегда оторваны от своей личной истории. Их можно было сравнить с человеком, стоящим на берегу и глядящим на реку: все вокруг них пребывает в постоянном движении, но они сами неподвижны, исключены из этого движения; ход времени отмечен для них лишь их собственным сердцебиением и дыханием. Казалось бы, созданы все условия, позволяющие им быть бессмертными, и все же в подлинном смысле слова они еще таковыми не стали: они были не более бессмертны, чем любое сверхпрочное вещество - золото, платина. Подлинное бессмертие оставалось для них целью, которой еще предстояло достигнуть, и для решения этой задачи им нужно было соприкасаться со временем, нужно было действовать - как физически, так и интеллектуально. Как только я это понял, мне стало понятным и их поведение. Если бы иксиане перестали действовать, они тут же окаменели бы, они стали бы уже не субъектами истории, но вещами среди других вещей. То, что я называл их торопливостью, диктовалось лишь необходимостью постоянной деятельности, которая не позволяла возникнуть даже малейшей пустоте. Их нетерпеливость была лишь внешним проявлением присущего им способа переживать время. Для нас все на свете либо происходит сейчас, либо уже произошло, либо еще должно произойти. Для них того, что должно произойти, не существует: существует только то, что надлежит сделать. То психическое настоящее, которого, как мне казалось вначале, у них вовсе не было, на самом деле и было не чем иным, как этим долженствованием. На земле между первыми мечтами о межпланетных путешествиях и их осуществлением сменилось не одно поколение, тогда как здесь, на Иксе, какими бы ни были проекты, созданные бессмертными, их спустя сто, тысячу лет осуществят те же самые люди, что окружают меня сейчас. Я употребляю здесь будущее время, но они сами употребили бы настоящее, так как для них это осуществление уже входит, включается в их настоящее. Иначе говоря, они одновременно пребывают во всех моментах своего будущего - в той мере (подчеркиваю), в какой они его созидают. И пределы этого будущего-настоящего постоянно раздвигаются, потому что один проект влечет за собой другой.