Сэляви
Шрифт:
Я только что приехала из Америки, очень твердая, просто как стальная полоса, с какой-то железной решимостью внутри и с какой-то неопалимостыо снаружи. Во мне была какая-то турбулентность, и эта турбулентность не могла не втянуть какого-ни-будь мягкого молодого человека.
Я его увидела возле Дома кино, оттуда отправлялись автобусы во Внуково, и, мельком взглянув, я подумала: «Примерно такие мальчики мне нравятся», — и ушла взглядом дальше. И тут же в самолете давнишний знакомый сценарист Анатолий Борисович Гребнев замахал мне рукой: «Вероничка! Садись сюда!» Я села и оказалась между Гребневым и режиссером Сашей Муратовым. У меня с собой был возлюбленный маленький магнитофон-чик, при мне была куча рабочего инструментария, вся в блокнотах, вся в ручках. И на маленьком магнитофоне была кассета с новым концертом. И я через 15 минут полета своему соседу справа по имени Саша предложила послушать. Между прочим, ничего такого не произошло. К моим ногам он не сполз. Но начало было положено.
Я не такой уж плантатор, и через две минутки забрала магнитофон: «Спасибо, достаточно!» За это время обычно успевает пройти где-то полторы песни. Ну, все, поехали дальше. Дальше — больше. Автобус, гостиница. Многоточие.
— Практически сразу. Я вообще очень основательная. День, другой. Как-то незаметно прошла неделя, и уже пора домой. Я в Москву, а он — в Ленинград. А потом он в Москву прилетел, свистел мне под окнами.
— Господи, смотрите выше. Я никак не выкручивалась, я проходила через это горнило по полнейшей программе. Все в сумме продолжалось полгода.
Фестиваль был в июне. Уже в августе, убегая от громов и молний, мы отправились в Пицунду. Пустынно, странно, потом стали летать самолеты, началась гражданская война. И мы поспешно ретировались в Москву. И через две недели он полностью перебрался в Москву.
Мой бедный муж оставил свой дом, и Саша оставил свою семью в Петербурге. Боль развода — ужасающая боль. Это не стало моей коньковой темой. Я застала себя абсолютно одинокой в поле, ни одна книжка не могла мне ничего рассказать о страшнейших болевых шоках развода. О, ужас! Какая жуткая боль, какое перепиливание костей родному человеку, а рядом, кстати, лежат тела детей!
Никому не рекомендую. Кто может удержаться, пусть держится всеми средствами. Но судьба тащила за волосы. Я прошла по этому пути, всех сметая и разрывая на куски. Огромную поддержку имела в своих детях. Дети мне дали индульгенцию, сертификат на новую жизнь. Они гласно и негласно сказали: «Мы верим тебе». Сюжеты классического кинематографа от меня очень далеки, я никогда не видела в детских глазах ревности к следующему ребенку, к новому мужу — Бог даст, и не увижу.
Семья устроилась непонятно благополучно. Мои дети чрезвычайно дружественно относятся к моему новому мужу, хотя за эти 6 лет мы прошли уже несколько периодов, родили на свет моего четвертого по счету, нашего первого совместного ребенка. Не скрою, этот ребенок чрезвычайно укрепил и украсил лучевые отношения моих детей к моему новому мужу. Муж Саша очень дружествен и терпим ко всем троим чрезвычайно разным и забавно непохожим друг на друга детям.
Я никогда больше не причиню любимому человеку боль, которая состоялась тогда, и ничего близкого к этому не будет. Не говоря уж о сертификате, который мне выписали дети. Я слово дала. Но я и сейчас носитель этой бациллы — какие-то паллиативы, какие-то привязанности, но тех резких общечеловеческих сотрясений, конечно, не будет. А если судьба начнет меня на что-то толкать, что вряд ли, то мы с ней постараемся найти общий язык.
Беседовала Яна Жиляева
Нелетальиое
Б. Окуджаве
Когда еще хоть строчка сочинится, От Вас не скроет Ваша ученица. А чтоб от чтенья был хоть малый прок — Любовь мою читайте между строк. Когда же Вам наскучит это чтение, Мое включите жалобное пенье, Остановитесь, отложив блокнот, — Любовь мою услышьте между нот. Но Вас гнетет и призывает проза. И вот цветет и оживает роза, Та, что увяла в прошлые века, Но на столе у Вас стоит пока… Когда усталость мне глаза натрудит, А может, старость мне уста остудит, И побелеет черный завиток, И из зерна проклюнется росток, — Пускай судьба, таинственный биограф, Оставит мне единственный автограф, Пускай блуждает в предрассветной мгле Любовь моя — тень Ваша на земле.