Чтение онлайн

Большинство присутствующих здесь репортеров интересует конкретная информация. Они делают пометки о ценах и пытаются выяснить, кто какие делает ставки и что покупает. Они не занимаются критикой, не пишут об искусстве, а торгуют валютой в виде знания о том, кто чем занимается. Один журналист записывает аукционные номера людей на входе, чтобы позже, когда они будут торговаться, он мог знать, кто купил ту или иную работу, когда аукционист громко объявит номер победителя, другие стараются засечь, кто где сидит. Репортеры ворчат по поводу тесноты и неудобного обзора. Они смеются над напыщенным коллекционером, которому досталось «плохое место», и подтрунивают над тем, как лучше всего описать человека, который с трудом пробирается к своему креслу.

– Самобытный, – говорит сдержанный британский корреспондент.

– Деревенщина, – говорит Баер.

– Клоун, – раздается выразительный голос из глубины репортерской стаи.

Часть удовольствия от аукционов – это возможность быть замеченным.

Торговый зал вмещает тысячу человек, но выглядит довольно маленьким. Место, на котором сидит участник торгов, – знак статуса и предмет гордости. Прямо посреди зала вижу Джека и Джульетту Голд (это не настоящие их имена), пару заядлых коллекционеров, женатых и бездетных, лет сорока с небольшим. Они летают в Нью-Йорк каждые май и ноябрь, останавливаются в любимом номере в «Фо сизонс» и ужинают с друзьями в «Сетте Меццо» и «Бальтазаре».

– Действительно, – признает позже Джульетта, – есть стоячие места, ужасные сидячие места, хорошие сидячие места, очень хорошие сидячие места и сидячие места у прохода – самые лучшие. Крупные коллекционеры, которые покупают, сидят впереди, чуть правее. Серьезные коллекционеры, которые не покупают, собираются сзади. И, конечно, продавцы, которые прячутся в частных вип-ложах. Это целая церемония. За редким исключением, все сидят точно на том же месте, что и в прошлом сезоне.

Другой коллекционер сказал мне, что вечерние торги похожи на «поход в синагогу по большим праздникам: все друг друга знают, но видятся только трижды в год, поэтому болтают, наверстывая упущенное». Ходит множество смешных историй о коллекционерах, имена которых не называют, которые настолько погрузились в сплетни, что забыли сделать ставку.

Часть удовольствия от аукционов – это возможность быть замеченным. Джульетта одета в платье от Миссони, из украшений только огромное старинное кольцо с бриллиантом от Картье. («Носить Prada опасно, – предупреждает она. – Вы можете оказаться в том же наряде, что и трое сотрудников “Кристис”».) Джек щеголяет в скромном костюме от Зенья в тонкую полоску и кобальтово-синем галстуке от «Гермеса». Иногда Джек и Джульетта покупают, иногда продают, но в основном приходят потому, что им нравятся распродажи. Джульетта – романтик, ее родители-европейцы коллекционировали произведения искусства, а Джек – прагматик, акции и недвижимость определяют его точку зрения. Джульетта сказала мне:

– Аукцион – словно опера на неизвестном вам языке, который нужно расшифровать.

Джек, кажется, согласен, но в конечном счете говорит совсем о другом:

– Да, даже если у вас нет непосредственного интереса к продаже, вы эмоционально вовлечены, потому что обладаете похожими работами десяти художников. Аукцион – это мгновенное оценивание.

Текущий аукцион – больше, чем серия из шестидесяти четырех прямых деловых сделок. Скорее это калейдоскоп противоречивых оценок и финансовых программ. Я спросила эту пару, почему, по их мнению, коллекционирование в последние годы стало таким популярным, и Джульетта ответила, что всё больше людей начинают понимать, что искусство может стать источником обогащения. Джек, напротив, считает, что искусство стало общепринятым способом «диверсификации вашего инвестиционного портфеля».

– Пусть это и оскорбляет чувства старых «чистых коллекционеров», – говорит он, – но новые коллекционеры, которые делают деньги в хедж-фондах [12] , очень хорошо осведомлены об альтернативах вложения своих денег. Наличные теперь приносят так мало прибыли, что инвестировать в искусство не кажется такой уж глупой идеей. Вот почему рынок искусства стал так силен – осталось очень мало хороших вариантов. Если бы на фондовом рынке два или три квартала подряд наблюдался большой рост, то, как ни странно, на рынке искусства возникли бы серьезные проблемы.

Крупные катастрофы могут не иметь особых последствий, но обычные сплетни способны нарушить ход работы.

Мир искусства настолько мал и столь изолирован, что на него не сильно влияют политические проблемы.

– На торгах после одиннадцатого сентября, – объясняет Джульетта, – совершенно не ощущалось реальности внешнего мира. Вообще ничего. Помню, как в ноябре я сидела на распродаже и сказала Джеку: «Мы выйдем из этого зала, а башни-близнецы будут всё так же стоять, и всё будет хорошо в этом мире».

Крупные катастрофы могут не иметь особых последствий, но обычные сплетни способны нарушить ход работы. Джек рассказал мне историю о друзьях, которые продали коллекцию своей бабушки.

– У них была прекрасная картина Агнес Мартин, но почему-то распространился слух, что если смотреть на нее сверху вниз, при определенном освещении и прищурившись, то можно заметить, что она повреждена. Весь мир искусства вдруг принял это за святую истину, что, вероятно, и сбило цену на полмиллиона долларов – просто потому, что какой-то идиот запустил сплетню. И наоборот, если начинают поговаривать, что художник собирается перейти к Ларри, каждый хочет купить его работы до того, как цены сойдут с ума.

Он имеет в виду Ларри Гагосяна, одного из влиятельнейших арт-дилеров в мире, владельца галерей в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Лондоне и Риме, который, начиная раскручивать художника, неизменно наполовину повышает цены на его работы.

Большинство признаются, что наслаждаются интригой. Однако конкурентная изнанка переговоров для некоторых невыносима. Лондонский дилер, который хотел бы избежать аукционов, объяснил: «Между нами говоря, все полны дерьма. Все гоняются друг за другом. Разговоры полны двусмысленных и грязных историй о мире искусства. Это живая картина претенциозной жадности. Ты входишь, и все демонстрируют, как счастливы видеть тебя, интересуются, как дела, но при этом хотят только поиметь».

В 19:01, пока несколько опоздавших сражаются за свои места, Кристофер Бёрг стучит молотком.

– Добрый вечер, дамы и господа. Добро пожаловать в «Кристис», на сегодняшнюю вечернюю распродажу послевоенного и современного искусства.

Он зачитывает правила и условия продажи, сообщает о комиссионных сборах и налогах, выкрикивает «Лот один!» и начинает торги.

– Сорок четыре тысячи, сорок восемь тысяч, пятьдесят тысяч, пятьдесят пять тысяч.

Кристофер выглядит более расслабленным, чем когда зал был пуст. Слева от него – большое черно-белое табло, конвертер валют, на котором указываются суммы в долларах США, евро, фунтах стерлингов, японских иенах, швейцарских франках и гонконгских долларах. Справа на экране представлен цветной слайд, чтобы зрители могли точно понимать, за какую работу идут торги. По обе стороны от Бёрга, в двух деревянных загородках, словно ложи присяжных, рядами стоят сотрудники «Кристис». Многие разговаривают по телефону с теми, кто делает ставки или собирается вскоре их сделать: некоторых покупателей просто нет в городе, а другие хотят остаться анонимными. Такие, как Чарльз Саатчи, рекламный магнат, ставший арт-дилером вторичного рынка, никогда не приходят на торги. Будучи очень чувствительным к публичности, он делает ставки либо по телефону, либо посылает кого-то, кто сделает за него ставку в зале. Если Саатчи выигрывает аукцион, особенно за отличную цену, он может впоследствии раструбить об этом, а если проигрывает, то не выставит себя глупее остальных и не потеряет лицо.

Конец ознакомительного фрагмента.