Чтение онлайн

– Я тоже тебе звонил, – растерянно оправдываюсь. – Что у тебя случилось?

Тихий звук: полустон-полурыдание.

– Все то же! Как вчера, прямо посреди эфира…

– Я слышал.

– Мне еще повезло, что в студии в тот момент никого не было.

– А сейчас? Ты вроде бы немного успокоилась…

– Да, все уже кончилось. Быстрее, чем вчера, но я боюсь… Вдруг оно вернется! – Еще один всхлип. – Я же не могу все время молчать, я диджей все-таки… Что мне делать?

– Погоди, – говорю. – Сейчас одну трубку положу… – Решаю подбодрить шуткой. – А то стою тут весь в телефонах, как барышня из Смольного. Слушаю жену в стереофоническом звучании…

Я вернул трубку дискового аппарата на место – и в то же мгновение услышал в радиотелефоне короткие гудки отбоя. Тупо снял трубку с рычага, но гудки никуда не делись. Повертел в руке…

Мне бы следовало перезвонить, но тут вдруг нахлынуло, как всегда не к месту… Я крутил трубку в руке, холодную, гладкую и фиолетовую, и вспоминал свои вчерашние ощущения от прикосновения к Маришкиной коже, такой же холодной, гладкой и фиолетовой, и как испуганно в груди билось сердце, точь в точь короткие гудки радиотелефона, и как я все не находил в себе решимости, чтобы дотронуться… просто прикоснуться к ней. Кричал про себя: что же ты! Ведь это она, все равно она, пусть незнакомая, но родная… Копирайт – Лермонтов.

И все равно не мог…

И вдруг – новый скачок по изогнутой, винтовой лестнице памяти, сразу через семь ступенек, в «семь лет назад», когда я был значительно моложе, как следствие, глупее, а может, и наоборот, веселее и симпатичнее, как утверждают некоторые, и наверняка смелее, поскольку жизнь тогда еще редко проходилась по мне своей мелкой теркой, но все равно… точно так же не решался прикоснуться к ней. Такой красивой, такой независимой, с таким холодным равнодушием в бирюзовых кукольных глазах… Что вы!

Цветаевой было проще с ее «едва соприкоснувшись рукавами». Стояло лето и я носил исключительно футболки, а она – рубашки, но практически без рукавов. Так что соприкасаться, когда это все-таки случалось, нам приходилось голой кожей, и я однажды окончательно понял, что схожу с ума, хуже того – уже сошел, когда за короткую июньскую ночь придумал двадцать ласкательных вариантов произнесения ее имени. Со временем, правда, остался один, самый приятный на слух.

Маришка…

Мы учились на одном курсе, но в разных группах. Благодарение Богу, иначе я, скорее всего, не доучился бы до второго семестра. Когда она проходила мимо меня, спеша куда-то по коридору учебного корпуса, я неизменно деревенел лицом, отворачивался к тем, кто оказывался рядом, и с преувеличенно заинтересованным видом вступал в какую-нибудь бессмысленную беседу. Вроде: «Как, ранг суммы не превосходит суммы рангов? Иди ты!» Когда же рядом не оказывалось никого и мне некому было нести свою чушь, я небрежно кивал ей, эдак запросто, между делом – все-таки кто-то когда-то нас знакомил. Ответом мне был скользящий взгляд бирюзовых кукольных глаз, а один раз – мимоходом оброненная фраза:

– Чего не заходишь? Номер комнаты забыл? Второй этаж, напротив мусоропровода…

Такая вот романтическая завязка. Собственный мой адрес был немногим лучше. Я жил на третьем, и моя комната непосредственно соседствовала с мужским туалетом.

– Угу, – изрек я, отвлекшись ради этого от изучения темно-синего «кирпича» матанализа Ильина-Поздняка, который раскрыл наугад пять секунд назад, имея в виду: хорошо, зайду как-нибудь, как будет время…

Она постояла еще секунду и пошла дальше своей дорогой, а я, сосредоточившись, чтобы не глядеть ей вслед, прочел как самое сокровенное знание: «Последовательность называется сходящейся, если для любого эпсилон найдется такая дельта…»

Думаю, именно с этого эпизода началась наша сходимость. Потому что когда эпсилон слишком долго тормозит с поиском своей дельты, та, заинтригованная таким пренебрежительным отношением, находит его сама. И тогда уж для эпсилона наступает, как часто говорил своему соавтору по матанализу строгий, академичный Ильин: «Поздняк метаться, Эдик…»

Время, на которое я намекал свои младенческим угуканьем, выдалось тем же вечером. Я спустился на один этаж, двинулся в направлении мусоропровода, но уже на пороге заветной комнаты лицом к лицу столкнулся с осложняющим фактором. Фактора звали Евгением – все, даже преподаватели. Женя, Женька или Женек к нему как-то не лепилось. Некоторые норовили ввернуть отчество, но не знали наверняка, какое, и оттого невнятно растягивали имя, так что получалось: «Евгени…и…и…ич».

Первый качок на курсе. Бывший позор школы, ставший гордостью Университета и самую малость не дотянувший до надежды страны. Каприз непостижимой природы.

«Да как я мог не поставить ему зачет? – волновался, перекуривая на лестнице с коллегой, тщедушный семинарист по дискретной математике. – Он же лежа жмет больше, чем я зарабатываю!»

В том году у миллионов телезрителей еще не навязла на зубах реклама мятных леденцов «Рондо», да и не было у меня в общаге телевизора, так что подходящее Евгению прозвище пришло мне на ум намного позже. Супербизон! Он был настоящим супербизоном: неколебимым, свободным и беспечным. Копирайт – сами знаете, чей.

Когда мы одновременно замешкались у нужной двери, Евгений сперва недружелюбно покосился на меня, а потом чуть подался в сторону, позволяя мне собственноручно потянуть за дверную ручку. Должно быть, опасался ненароком оторвать. Я постучался, распахнул дверь и отступил, жестом приглашая Евгения войти первым. Тот, вопреки моим тайным надеждам, вошел – пусть как картина, боком, но не застрял, стиснутый косяками, и даже не запутался в занавеске, разделяющей двенадцатиметровую комнату на «прихожую» и «гостиную», она же «спальня».

Маришка была одна. Нас в два раза больше. Вопиющее несоответствие бросалось в глаза.

– О, вы уже? Классно! – приветствовала она нас. – Чем займемся?

– Может, погуляем? – выпалил я, остро ощущая давящую тесноту помещения.

Затылком я почувствовал неодобрительный взгляд супербизона. «Мудрый человек – не тот, кто никогда не ошибается, а тот, кто вовремя исправляет свои ошибки, – читалось в нем, но как-то не бегло, по складам. – Может, один погуляешь? Быстрым шагом…»

Всю дорогу к смотровой мы шли практически молча. Евгений держался справа и чуть позади Маришки, а я – чуть позади и слева. Взять ее под руку или, допустим, за руку не решались оба. Евгений, должно быть, опасался ненароком оторвать. Я просто не решался, без особых мотивов. Вместо этого я зажимал в кулаке короткий стебелек одуванчика, так что наружу торчал только желтый непричесанный хохолок.

– Евгений, а вот скажи… – нарушил я тягостное молчание, – что важнее для атлета…

Это слово я нарочно произнес невнятно, чтобы спровоцировать недоуменное:

– Котлета?

– Нет, для ат-ле-та… Так что важней, бицепсы или трицепсы?

Евгений задумался шагов на десять, потом ответил:

– Конечно, трицепсы! – И натужно пошутил: – Две головы хорошо, а три – лучше…

Маришка рассеянно улыбнулась. Непонятно, кому.

Три хуже, раздраженно подумал я. Три – гораздо хуже. Вот две – было бы неплохо…

От сока одуванчика ладони стало липко. Я разжал руку…

И трубка суетливо, как бейсболист, метнувшийся было за победным очком, но вовремя сообразивший, что момент для финального рывка еще не настал, возвращается на базу.

Дурак, занял обе линии! Маришка, наверное, иззвонилась… Перезванивать поздно: она снова в эфире. Продолжает свои «бдения», но как-то неправильно, в совсем не свойственной для нее манере. Только меняет диски да время от времени добавляет пару слов от себя, медленно, с большими паузами – как будто это темп речи превращает просто разговор в пустопорожнюю болтовню!