Чтение онлайн

Мне однажды довелось побывать в Закарпатье. Это на востоке Европы, безумно красивый край гор, солнца, моря и заливных лугов. Эта земля давала урожай по несколько раз в год — здесь жили, в основном, земледельцы, рос виноград, делали самый вкусный овечий сыр во всем мире. Местные были красивы: в свободное от работы время они танцевали задорный чардаш, пели певучие народные песни, занимались творчеством. Там я познакомился с Нино — то ли сербом, то ли хорватом, который переехал сюда жить. Сначала он отнесся ко мне настороженно, но потом услышал, как на одном из вечеров я напеваю их песню о Дунае, и стал со мной общаться.

— Ты уверен, что ты — американец? — спрашивал он у меня, — Ведь ты похож на одного из нас.

Я тогда ответил, что во мне течет ирландская и индейская кровь, а может и еще какая — кто был мой папаша, я не знаю. Нино рассмеялся, услышав мой ответ.

— Я имел в виду не это. Я знал американцев — они не стремятся ничего понять. Знаешь, как можно узнать американского туриста в Европе: он идет по нашим древним мостовым, фотографирует замки, которым не одна тысяча лет, ест нашу пищу, изготовленную по тем рецептам, что придумывали наши предки, но ничему не удивляется, ничему не радуется. Для него его "МакДональдс" и его "каменные джунгли" гораздо привычней и удобней. Вы обедняете не только свою культуру, но и культуры других народов.

Наверное, на моем лице отразилось негодование. Нино успокаивающе произнес:

— Я тебя не равняю… с этими, — презрительно сказал он, — Ты хороший мальчик, почти не тронутый этой дрянью, но таких как ты, которые пытаются понять и впитать в себя новое, другое, в вашей стране мало, почти нет. Хотя… я и сам на какую-то часть американец. Сто лет назад, когда Штаты вводили свои войска в Косово, моя прабабка забеременела от бравого лейтенанта. Он женился на ней, перевез ее в Белград, и там они жили всю жизнь. Их детей звали не Джонами или Джеймсами — моего деда прадед сам назвал Гораном, а его сестру Лукрецией.

Я ничего не мог на это ответить. Мне только исполнилось тринадцать, и я даже не задумывался над тем, что происходит в моей стране — мне важнее было найти место для ночлега и денег на еду. Сто лет были для меня вечностью — я и не знал, что существуют страны, в которых люди помнят о том, кем век назад были их предки. Разговоры с Нино многое дали мне понять — не о прекрасной старой Европе, а о собственной стране.

Америка — страна потребителей. Мы ничего не создаем, мы всего лишь пользуемся. Среднестатистический американец — я не имею сейчас ввиду тех, кто учился в "Новом доме", они-то как раз создавали — а тот, кто ходит на работу, играет в бейсбол, мечтает выиграть или заработать на огромный дом и гараж на десять машин, и ест синтетическое мясо в "МакДональдсе", он ни разу за свою жизнь ни черта не создал. Он пользуется топливом, которое качают в Мексике, компьютерами, которые модернизируют в Японии и собирают в Китае, космическим оборудованием, производящимся в России. А мы только жрем.

Наверное, это наша история. Американцы — потомки конквистадоров, по факту, уничтоживших целую цивилизацию, большую часть коренных жителей континента. Потом сюда, на новые земли, приезжали искатели приключений со всего Старого света, сюда ссылали преступников, приезжали бедняки в поисках легкого заработка. Все они скрещивались с постепенно спивающимися индейцами (целые народы исчезали в течение нескольких десятков лет) — и все это за неполных пять столетий.

Теперь, когда меня спрашивают кто я по национальности, я только улыбаюсь. Я — не американец. Я — на четверть ирландец, а еще на четверть — индеец хайда. И, если честно, и громадам Нью-Йорка и Чикаго, и какому-нибудь Санкт-Петербургу, численность которого в лучшие годы составляла не больше пяти тысяч человек, я предпочитаю узкие улочки Праги или сказочный, почти эльфийский, Дублин. Я — патриот, но я хочу жить в стране, в обществе, где люди умеют создавать. Может быть, это и глупо, и уж совсем не по-американски, но я не хочу быть одним из тех, кто бомбил Белград, поливал напалмом вьетнамские деревни или стравливал между собой суннитов и шиитов. И все это только из одного мотива — жажды денег и власти.

Я дошел до этого не сразу: Нино был не единственным, с кем я разговаривал на эту тему. Была старая женщина — украинка, которая приютила меня в своем доме, когда я свалился с воспалением легких (зимы на Украине далеко не так теплы как в Калифорнии). Она много рассказывала об истории совей страны, в том числе и о страшном периоде "Оранжевой революции", когда в ее стране с попустительства американского правительства творился форменный бардак. Таких встреч было много, и поначалу я реагировал так же, как в разговоре с Нино — ершился и пытался возражать. А потом понял, что если Жанинья из Сан-Паулу говорит то же, что Януш из Варшавы, Али из Марокко и еще много кто, значит, доля правды в этом есть. И не маленькая.

Вернувшись тогда из Европы, я перечитал массу исторической литературы, и с тех пор школьные уроки стали для меня пыткой — сначала я пытался спорить, доказывать свою правоту, а потом, поняв, что моя правота никому не нужна, просто игнорировал ту жвачку для слабоумных, которую подсовывали мне как истину в последней инстанции.

Так я делал и сейчас. Смотреть на падающий за окном снег или на старательно что-то выводящую на листе бумаги Джой, было намного приятнее, чем слушать Стивена.

Что происходило между мной и Джой — я не знал. Мы все так же молчаливо кивали друг другу в коридорах, обменивались улыбками, и словно специально (хотя на самом деле случайно) садились рядом в столовой. Но сделать какой-то шаг я боялся, а она… не знаю.

Джой видимо заметила мой взгляд и подняла голову от листка. Улыбнулась. Кивнула. Рахиль перехватила наше переглядывание, сердито фыркнула. Я покраснел и отвернулся.

Раздавшийся стук в дверь заставил отвлечься от этой пантомимы. В класс, как всегда стуча каблуками, вошла Полина Чанг.

— Прошу прощения, Дэниэл, я заберу у вас Рихтера. К нему приехали.

— Конечно, — мистер Стивен кивнул. Я оставил вещи на месте и пошел за директрисой.

— Кто ко мне приехал? Риди? — вопрос был идиотский. Ко мне мог приехать только Дик. Зачем? — Какого…то есть почему?

Полина остановилась и сказала мягко, но с какой-то странной интонацией:

— Лучше, если он расскажет тебе сам, Чарли. И не задавай мне пожалуйста никаких вопросов, я все равно не смогу тебе на них ответить. Хорошо?

— Не слишком-то, — признался я. Она посмотрела виновато.

— Пойдем. Нас ждут.

Раньше, когда я тусовался во всех этих приютах для детей с криминальными наклонностями, Риди меня не навещал. Я всегда подозревал, что он был готов отдать свой годовой заработок тому, кто закроет меня в небольшой комнатке с зарешеченными окнами, и не будет выпускать до самой его пенсии. Какого такого хрена он приперся сейчас, я не понимал в принципе.

Дик в кабинете миссис Чанг был не один. С ним была женщина лет тридцати, темноволосая, и чем-то смутно знакомая. Она была красивой, элегантно одетой, но я почему-то представил ее себе в старых джинсах и футболке…непременно серой. Я ее знал, определенно знал, но за годы моих скитаний по миру я знавал кучу народа, и запомнить лицо каждого было просто невозможно.

— Привет, Дик. Каким… тебя занесло, погода-то нелетная, — поприветствовал я его, — Здрасте, мэм.

Женщина ничего не ответила, а Риди невесело усмехнулся:

— Дела, Чарли, деваться некуда.

— А какие?

— Связанные с тобой, балда, — пояснил он, — Или ты думаешь, что я здесь полюбоваться на лиственницы?

— А почему бы нет? Красивые, триста пятьдесят лет растут, национальное достояние. А ко мне зашел по старой дружбе…

— Заткнись, а, — попросил Риди, — Тут тебя искали и нашли.

Женщина, которая доселе молчала, наконец, подала голос, и я внезапно понял, откуда я ее знаю.

— Здравствуй, Чарли, — сказала она, и я отшатнулся.