Чтение онлайн

— О, это был очень сложный процесс, — охотно рассказывал Исаак Барроу. — Профессору Ньютону удалось отполировать зеркало с помощью двух одинаковых по размеру круглых медных пластин — выпуклой и вогнутой. Он использовал при этом расплавленную смолу и золу, тщательно отмытую от крупных частиц.

— Прибор, несомненно, представляет большой интерес, однако идея не нова, — послышался вдруг скрипучий голос мистера Роберта Гука. — Астроном Джеймс Грегори еще несколько лет назад предлагал использовать в телескопах зеркало. Да и я сам сделал однажды крохотную трубку длиной в дюйм, которая действовала как огромный телескоп.

Гук вызывающе выпятил нижнюю губу и попытался выпрямить сгорбленную спину.

— Уважаемый господин Гук, — отвесил в его сторону поклон вежливый капеллан, — очень жаль, что вы так и не ознакомили нас со своим замечательным изобретением. Что же касается несчастного Грегори, то мы все прекрасно знаем, что он ослеп от наблюдений и умер, не успев построить свой телескоп. Кроме того, конструкция, предложенная профессором Ньютоном, совершенно не похожа на конструкцию Грегори.

Это был только первый залп сражения между Гуком и мастером, длившегося много лет. Гуку постоянно казалось, что мастер хочет отнять у него славу первооткрывателя. Сражение проходило на моих глазах — вернее, на моем единственном глазе-окуляре. Но в тот день Гук больше не возражал.

Мой уважаемый мастер был единогласно принят в члены Лондонского Королевского общества. А меня поместили в библиотеку общества, чтобы каждый желающий мог ознакомиться с моим устройством. Надпись подо мною гласит: «Первый отражательный телескоп, изобретенный сэром Исааком Ньютоном и сделанный его собственными руками».

Я, право, смущена! Боюсь, моя история вас несколько озадачит. Сначала я даже хотела отказаться от роли рассказчика. На это были целых две причины. Во-первых, я нахожусь на государственной службе и не привыкла болтать о том, что вижу и слышу. Во-вторых, я мало что могу рассказать о господине Ньютоне. Если не ошибаюсь, он был депутатом Парламента во времена «Славной революции» и в последний год царствования короля Вильгельма III. Обычно он садился на краешек самой верхней скамьи. Его самого я прекрасно помню, а вот его выступлений — хоть растопите мною камин! — не припоминаю. Кроме одного единственного.

Все депутаты поначалу, как и я, с любопытством поглядывали в сторону известного ученого. Все слышали о его знаменитой книге по математике. О чем же он будет вести речь на заседаниях? Но на каждом очередном заседании Палаты общин ученый тихонько занимал свое обычное место и молча слушал других. Постепенно все к этому привыкли. И вот однажды во время выступления очередного депутата Исаак Ньютон вдруг попросил дать ему слово.

Его голос прозвучал как гром среди ясного неба! Депутаты замерли, зрители на галерее вытянули шеи. А потом по залу прошелестел восторженный шепоток: «Будет говорить Ньютон! Неужели?! Тише… Дайте слово Ньютону!» И в наступившей почтительной тишине прозвучал голос Ньютона: «Закройте окно — дует!» Служитель поспешно метнулся в мою сторону, и меня громко захлопнули — хлоп! Вот и вся история!

Не буду зря хвастаться, скажу сразу: я ничем не примечательная монета. Не крона, но и не мелочь какая-нибудь, вроде пенса. Таких, как я — тысячи. И мы все были отчеканены в лондонском Тауэре. Почему в Тауэре? Да потому что там находился государственный Монетный двор — Минт.

Если бы вы попали в Тауэр в те годы, когда шла Большая перечеканка, вам бы не пришлось долго искать Минт. Далеко вокруг разносился грохот его работающих станков, от его плавильных печей поднимался в небо черный дым. Минт располагался в узком проходе между внутренней и наружной крепостными стенами, протянувшимися от Колокольной башни до Соляной.

Впервые я осознал себя в тот момент, когда мощный удар пуансона выбил на мне рисунок. Я упал в большую корзину на груду таких же, как я, блестящих новеньких шиллингов. В ту же секунду чья-то рука захватила из корзины горсть монет, и я оказался на ладони человека с сумрачным лицом и сурово сдвинутыми бровями.

— Смотри внимательно, Джон, — произнес он. — Вот результат моих трудов. Полновесные монеты. С четким рисунком с обеих сторон и с рифлением по ободку.

Молодой человек, которого назвали Джоном, послушно стал нас рассматривать, но тут послышался чей-то голос:

— Господин смотритель!

Человек, держащий нас на ладони, быстро повернулся, и тут произошла маленькая случайность, которая и привела к тому, что именно я рассказываю вам эту историю. Рука человека, которого назвали смотрителем, дернулась, и я, не удержавшись на его ладони, свалился на рукав его камзола, а потом соскользнул вниз и застрял за широким отворотом рукава. Никто моего исчезновения не заметил. Смотритель ссыпал остальные шилинги обратно в корзину и вдвоем с Джоном подошел к окликнувшему его человеку.

— Хочу представить вам, Холл, моего родственника Джона Ньютона, — сказал он. — С завтрашнего дня он будет работать в Минте писцом. Джон, это Томас Холл, мой главный помощник.

— Рад познакомиться, мистер Ньютон, — улыбнулся Холл молодому человеку. — А скажите-ка, вы уже получили наказ, который наш уважаемый смотритель дает каждому новому работнику Минта?

Джон серьезно кивнул и с выражением произнес:

— «Не доверяй ничьим расчетам, кроме собственных, не доверяй ничьим глазам, кроме собственных!»

— Пойдемте с нами, Холл, — предложил смотритель. — Я показываю Джону Минт.

И они (а с ними, как вы понимаете, и я) зашагали по улочке, вымощенной булыжником. Джон с изумлением смотрел по сторонам. Справа и слева над улочкой нависали старые двухэтажные деревянные здания, прилепившиеся прямо к каменным стенам крепости: мастерские, конюшни, цеха, каретные сараи, жилые дома. Повсюду мелькали фигуры рабочих в кожаных фартуках. Вокруг стоял страшный шум, в котором с трудом можно было различить крики людей, ржание лошадей и грохот машин. Вскоре они оказались на площадке, занятой плавильными печами. Джон глотнул дыма и закашлялся.

— Видишь, — показал ему смотритель, — сюда из казначейства привозят слитки золота и серебра, в которые уже переплавлены старые монеты.

В углу площадки стояли повозки, с которых рабочие сгружали слитки.

— В Минте слитки снова идут в переплавку. Золото плавят в тиглях из обожженной глины, серебро — в железных котлах, вмазанных в печи, — объяснял Холл.

И уж поверьте мне, я смотрел на все это сквозь крохотную дырочку суконного отворота с интересом не меньшим, чем Джон. Так вот с чего я начинался!

Мастера зачерпывали ковшами на длинных ручках расплавленный металл и выливали его в формы. Когда металл застывал, получались полосы.

Мы перешли к машинам с валками. Их приводили в движение лошади, беспрерывно ходившие по кругу. Вот бедняги! Лучше уж быть шилингом, чем лошадью в Минте.

— Посмотри, Джон. Полосы прокатывают между стальными валками несколько раз, доводя их до нужной толщины, а следующая машина вырезает из полос круглые заготовки монет. Потом каждую кругляшку взвешивают. Вес монеты строго определен.