Чтение онлайн

Я уже писал о том прекрасном, расслабленном состоянии, которое можно испытать в теплом спальном мешке (особенно если забраться в него с головой), полностью отключившись от всего окружающего — холода в палатке, бешеного, грозящего унести тебя вместе с твоим спальным мешком и палаткой ветра и, главное, от назойливой мысли о том, что когда-нибудь все равно придется выбираться наружу. Мне удалось протянуть это блаженное состояние до 8 часов утра, но когда уже совсем рассвело, выбравшись из спальника, я увидел нависший надо мной снежный потолок, заваленную снегом дверь и ходящие ходуном стены палатки. Не зажигая примуса, чтобы было поменьше влаги внутри, я принялся очищать стенки и потолок палатки от снега. Мелкие белые кристаллики его сыпались вниз из-под моей щетки, покрывая спальные мешки, примус, стол и беспорядочно составленную на нем посуду. Я занимался этим до тех пор, пока настойчиво и тревожно мне не напомнил о себе протокольный вопрос. Как бы предупреждая мою поспешность в его решении, ветер сотряс палатку в каком-то неистовом порыве. Я ненадолго задумался и принял неадекватное ситуации решение — идти в одних носках, чтобы не было потом проблем с сушкой одежды. Уилл с интересом наблюдал за моими приготовлениями, не вылезая из спальника, поскольку примус все еще безмолвствовал. Я выбрался наружу, а все дальнейшее происходило помимо моей воли. Единственное, что я все же запомнил, так это то, что протокол не принес мне обычного в таких случаях удовлетворения. Гораздо приятнее было потом, когда я сидел у гудящего примуса и отколупывал оставшиеся кое-где на теле кусочки мокрого снега, а моя покрасневшая кожа, отходя от холода, парила легким белым туманом. Скорость ветра, по моим оценкам, в это утро была никак не меньше 30 метров в секунду, видимость не более 5 метров, то есть не только о каком-нибудь движении вперед, но даже и о передвижении внутри лагеря не могло быть и речи, так что сегодняшним утром я не пошел к ребятам с метеосводкой, поскольку они и сами могли догадаться, что погода — дрянь. После завтрака мы занялись своими привычными по такой погоде делами: Уилл листал свой путевой дневник, я — песенник. Уилл «складывал» свои путевые впечатления в журнал, тратя на это каждое утро 45–50 минут, я же предпочитал диктофон, наговаривая на кассету по 10 минут каждый вечер. Такой вариант дневника мне нравился больше, так как высказывать впечатления — во всяком случае для меня — можно было более живо и эмоционально. Для ведения традиционного журнала необходим больший комфорт, в частности, непременно положительная температура, чтобы писала шариковая ручка, а это не всегда просто обеспечить в наших условиях, да и потом при расшифровке дневника разбирать свой неясный почерк труднее, чем пройти маршрут еще раз. Уилл же делал двойную работу: сначала он писал дневник, а затем наговаривал его на пленку, снабжая дополнительными комментариями. Примерно в районе обеда наступил черед Уилла выполнить не терпящую отлагательств протокольную процедуру. Пятьдесят дней совместного проживания для нас Уиллом, похоже, вполне достаточный срок для начала взаимопроникновения образа мыслей, обычаев, культур и языков, потому что он внезапно отказался от своего излюбленного классического стиля и собрался совершить протокол так же, как и я, в одних носках. Я уговорил его надеть еще и шапку, ибо в волосы набивается полно снега. Уилл покорно согласился. Видно было, что он заметно волновался перед выходом, как артист перед премьерой, как-никак — ломка традиций. Он попросил меня помочь ему разобраться с дверной молнией и исчез в белом бушующем смерче. По его приглушенным крикам и неясной, едва угадываемой тени в непосредственной близости от дверей я понял, что его унесло недалеко. Через 40 секунд я впустил в палатку не своего друга и напарника Уилла Стигера, а какого-то снежного человека. Ничего более смешного ни до, ни после нашего совместного проживания я не видел. Густая шевелюра на груди, плечах, руках и отчасти на спине Уилла послужила прекрасной арматурой для удержания снега на теле, и в результате он вполз в палатку в прекрасном, идеально сидящем на его нестандартной фигуре белом смокинге, несколько непривычного глухого покроя и без фалд, а если добавить к этому наряду изящные черные облегающие носки, создающие впечатление вечерних нарядных туфель, то можете себе представить, как элегантно выглядел Уилл. Несколько выбивались из общего стиля наглухо застегнутая ушанка и слегка голые ноги, но все эти нюансы сглаживались его румяной физиономией, выражение испуга на которой уже начало уступать место неземному блаженству. Как-то странно, по частям, снимая смокинг перед работающим на полную мощность примусом, Уилл заявил, что ничего более прекрасного в своей жизни не ощущал. В ответ на мой осторожный вопрос относительно протокола он пробормотал что-то невнятное, вроде того, что все протокольное время потратил на поиски входа в палатку. На обед приготовили жареную кукурузу, блюдо очень популярное в Америке и известное всем под названием «поп-корн». Совершенно пришедший в себя и отогревшийся Уилл любезно согласился дать мне интервью по поводу только что совершенного подвига. Привожу запись этой беседы.

Вопрос: «Уилл, не будете ли вы столь любезны описать ваши впечатления от только что совершенной прогулки!»

Ответ: «О! Это был очень полезный опыт, на который я отважился под давлением Виктора. Я уговорил себя выйти наружу совершенно голым в штормовую погоду, и не успел я вылезти, как ветер подхватил меня и снег моментально покрыл мое тело вторым слоем кожи. Я совершил протокол очень быстро, но когда забрался внутрь, то понял, как это было прекрасно. Я счастлив, что мне удалось совершить это. Я благодарен Виктору за его влияние на меня в этом приятном деле и надеюсь повторить свои выходы в непогоду, потому что вижу в этом много полезного и веселого!»

В течение всего дня у нас не было никакой связи с ребятами в других палатках, и мы даже не выходили кормить собак — в такую пургу это было бесполезно: они лежали под снегом, и их было лучше не беспокоить — так, по крайней мере, заявил мне более опытный Уилл. Сегодня решили лечь спать пораньше, с тем чтобы сэкономить горючее, да и делать-то, в общем, было особенно нечего. Заметного улучшения погоды к вечеру не наблюдалось. Более того, мне показалось, что с наступлением темноты ветер усилился; впрочем, в темноте все кажется более загадочным и страшным.

Стоим на прежнем месте. По-прежнему северо-западный ветер, метель и плохая видимость — правда, сегодня несколько лучше, чем вчера. В этом я имел возможность убедиться, высунув нос в слегка приоткрытую дверь палатки. Я увидел метрах в пяти перед собой наши занесенные по самые верхушки стоек нарты. «Ого, — подумал я, — значит, видимость во всяком случае не менее пяти метров». В 8 часов, не зажигая примуса и не будя сладко спящего вот уже двенадцатый час Уилла, я выбрался из палатки и увидел небо. Да, да, это было именно оно — бледно-голубое и далекое, — но, что самое приятное, я увидел все три (включая нашу) палатки и возле дальней из них мерно размахивающего лопатой Джефа, уже начавшего раскопку нарт. Но это было не все: приглядевшись, я различил прямо по курсу небольшой темный треугольник нунатака и слева от него далекие горы. Низовая метель продолжалась, но, что называется, на последнем издыхании. Верхняя кромка летящего снега была не более одного метра над поверхностью. Я поспешил сообщить эту приятную новость Уиллу и, быстро одевшись, пошел к Джефу разузнать, как они пересидели непогоду. К моему удивлению, все наши собаки, за исключением Горди, лежали на поверхности, а у Горди по обыкновению торчали только уши, однако доглайн был глубоко в снегу. Мы встретились с Джефом, как после долгой разлуки, крепко обняв друг друга. Джеф уже практически раскопал свои нарты и переместил их немного в сторону, так что на их прежнем месте виднелась глубокая яма. Я вернулся к своим собакам, по пути заглянув в палатку Этьенна и Кейзо. У них тоже все было в порядке. Правда, палатка была наполовину занесена и от нарт остались только торчащие из снега верхние части стоек, ну да это было делом привычным и поправимым. Раскопки собак заняли у меня не менее полутора часов. Ближе к передку нарт глубина снежного покрова, скрывающего доглайн, достигала одного метра. Кроме того, в местах, где провод уходил под собаку, его приходилось буквально вырубать изо льда. Откопав, таким образом, провод по всей длине и освободив собак, я предложил им по полпорции корма (приходилось экономить, ибо мы не знали, как долго еще простоим здесь), и вновь, как и накануне, не все собаки проявили аппетит, хотя, казалось бы, после дня голодовки более естественной была бы совершенно другая реакция. Томми вообще отвернулся от еды, ну а я, понятно, не стал настаивать, зная, что, в конце концов голод возьмет свое. Не успел я закончить кормежку, как опять задул ветер, замело, горизонт, а затем постепенно и небо скрылись из глаз. Циклон возвращался! Мы с Уиллом, посидев для приличия в палатке и дав циклону понять, что мы его уважаем и вовсе не собираемся, как неопытные мальчишки, выбегать сразу, лишь только немного стихнет ветер, оделись по всем штормовым правилам и, захватив с собой лопату, двинулись в гости к ребятам обсудить наше положение. Чтобы не заблудиться на обратном пути, мы взяли две пары лыж и шли, провешивая с их помощью дорогу, втыкая лыжи в снег на расстоянии уверенной видимости. Уилл залез в палатку Джефа, а я пошел в гости к Этьенну и Кейзо. При одном только взгляде на их полностью занесенную снегом дверь стало ясно, что обитатели палатки провели все это время внутри. «А как же протокол?» — воскликнет проницательный читатель. И на это восклицание есть ответ, вполне достойный изобретательного Этьенна. Он впервые в практике подобных экспедиций применил метод фасовки основных материалов протокольной деятельности в полиэтиленовые мешки с последующим складированием их за пределами палатки. Кроме себя самого, я запустил в палатку изрядную порцию свежего, смешанного со снегом воздуха. Жан-Луи изучал, и, по всей видимости, не в первый раз, газету «Монд дипломатик» — ежемесячное приложение к газете «Монд», публикующей основные новости Международной жизни. Кейзо колдовал над большой кастрюлей, стоящей на маленьком огне. Иногда он приподнимал ее и подобно старателям при промывке золота в лотках, совершал резкие круговые движения. Кейзо поджаривал «поп-корн». К этому продукту он имел особое пристрастие и по праву считался среди нас лучшим специалистом по его приготовлению. Беседа наша, сопровождаемая тихой приятной французской джазовой музыкой, крутилась вокруг одного и того же: как долго мы еще простоим, хватит ли имеющихся запасов корма и что мы будем делать, если не хватит. (Имелось в виду, если не хватит и тех небольших излишков нашего продовольствия, в первую очередь масла и сыра, которые мы уже отложили для собак на черный день.) Затем разговор перескочил на бытовые темы. Этьенн сказал, что хорошо бы на случай такой ненастной погоды иметь одну большую палатку на всех шестерых — было бы не так скучно коротать время, да и мы смогли бы узнать друг друга гораздо ближе, не говоря уже о соображениях безопасности. «Взять, например, хотя бы эту пургу, — продолжал он, все более и более воодушевляясь этой идеей, — вы с Уиллом были совершенно недосягаемы для нас. Мы более суток не знали, что с вами, как вы и ваши собаки пережили этот страшный шторм». Естественно, сходные переживания были и у нас с Уиллом. Идея совместного проживания в палатке нам с Кейзо понравилась, и мы решили при следующей нашей совместной встрече задать этот вопрос остальным ребятам, хотя Этьенн был почему-то уверен, что Уилл и Джеф ее не поддержат. Я знаю, что практически все наши полярные экспедиции — «Арктика», «Комсомольская правда», «Метелица» — предпочитают использовать одну общую палатку. Мне, в принципе, более импонирует порядок, принятый у нас: по двое в палатке, — но вот в случае непогоды конечно, разместиться всем в одной палатке было бы правильнее и лучше. Созрел «поп-корн», известивший нас об этом дружной канонадой выпрыгивающих из кожуры зерен. Кейзо бросил сверху несколько ломтиков сливочного масла, сразу начавшего таять и с шипением капать на дно кастрюли. Блюдо было готово, и мы с удовольствием на него набросились. Когда показалось дно кастрюли, а это, надо сказать, произошло достаточно скоро, мы увидели, что часть зерен не взорвалась, и если и не обуглилась, то достаточно сильно потемнела. «Эти зерна называются старыми девами, — серьезным голосом пояснил Кейзо. — Они предпочитают сгореть, но не отдаться нам», — и вытряхнул «дев» в небольшую ямку для мусора, сделанную в снегу в съемной части пола палатки. Незаметно пролетело два часа, пора было собираться поближе к дому. Я поблагодарил ребят, пожелал им завтра хорошей погоды и выбрался наружу. Видимость по-прежнему отсутствовала, однако ее было вполне достаточно, чтобы отыскать палатку Джефа и, более того, забраться туда. Я был встречен радостными криками Дахо, спросившего меня сразу о том, как дела на нашей планете, имея в виду нашу удаленную палатку Уилл был еще здесь, и с моим приходом началась новая большая волна чаепития, на гребне которой Кейзо попросил у нас временного убежища. Интересно, что до того, как залезть в палатку, он предварительно поинтересовался, сколько у нас человек внутри, на что мы хором отвечали, что мол, не боись — не более шести, — залезай. Кейзо залез в палатку и некоторое время приходил в себя, отплевываясь от снега и вытаскивая его изо всех возможных и невозможных мест. Вскоре Уилл ушел разделить одиночество Этьенна, и мы остались вчетвером. Запасливый профессор извлек на свет заветную бутылочку с крепкой, неприятно пахнущей настойкой (я вспомнил, что у ребят на Беллинсгаузене эта настойка получила название «китайский парфюм»). Мы выпили ее, пустив по кругу. Закусывали мы нашими сухариками из черного хлеба, заготовленными моей мамой специально для экспедиции. Эти сухарики, да еще и с маслицем были одной из самых популярных закусок в экспедиции. К сожалению, не всем эта закуска была по зубам, — в частности, она совершенно не подходила нашему уважаемому профессору, буквально перед самой экспедицией вставившему искусственную челюсть. Поэтому он печальным взглядом провожал каждый ловко отправленный в рот сухарик, но по части крепких напитков не отставал и по праву делил первое-второе места с представителем братской пограничной державы. Стемнело раньше обычного. Уилл, прокричав мне, что идет домой, проскрипел снегом мимо палатки. Через десять минут собрался и я. Дом наш, пустовавший около семи часов, выглядел холодно и сыро, но мы быстро вдохнули в него жизнь, счистив снег и запустив примус. Окончательно уют был восстановлен с помощью небольшого огарочка свечи. Снег, набившийся между внутренним и внешним чехлами палатки с моей стороны, от тепла обтаял, уплотнился и, продавив внутренний чехол, немного уменьшил мое жизненное пространство. Я пытался слегка потеснить его, но тщетно. Такая же ситуация, я вспомнил, была и у Жана-Луи в его палатке. Тогда я еще пошутил, что ему, вероятно, предстоит провести ночь с самой холодной женщиной в мире. Жан-Луи согласился, сказав, что ничего подобного в его практике не случалось и, как он надеется, не случится, но на всякий случай отгородился от стенки листом поролона. Не успел я пошутить с ним, как обнаружил такую же, если не более крупную, весьма настойчивую сожительницу и у себя в палатке. На ощупь я определил, что размер ее никак не меньше пятидесят шестого, а температура никак не выше минус 20 градусов. Соседство не вдохновляющее, но пришлось смириться и сожительствовать с нею всю ночь. Заснул с мыслями о сожительнице и хорошей погоде.

Нынешняя ночь была беспокойной. Ровно в 22 часа истошно и назойливо, как это умел делать только один он, залаял Сэм. Уилл, набравшийся сил за эти два дня вынужденной стоянки, несмотря на продолжающийся ветер, пошел его «успокаивать». После этого я долго не мог заснуть и не спал до полуночи, когда внезапно, как это уже не раз случалось, стих ветер. Я был уверен, что это его очередные происки, но пауза затягивалась дольше обычного. Первыми почувствовали стабильность пришедшего к власти нового ветрового режима собаки. Как по команде, подчиняясь какому-то невидимому режиссеру, они завыли во все свои тридцать шесть глоток. Сон как рукой сняло. В этой ситуации даже Уилл с его эффективными методами воспитания был бессилен. Приходилось ждать, когда они успокоятся. К счастью, это произошло довольно быстро, и я заснул. В 5.30 по-прежнему было тихо, и мы буквально на цыпочках, чтобы не спугнуть погоду, начали собираться. Более обстоятельная рекогносцировка показала, что особых надежд на постоянство такой погоды возлагать не следует. Во всем ее поведении в это утро чувствовалась какая-то неустойчивость: впереди по курсу горизонт клубился то ли туманом, то ли низкой облачностью, зато позади нас весь горизонт был чист и виднелась та же Чарити, заколдованная Чарити, которую вот уже который день нам никак не удавалось объехать. До следующего склада оставалось всего 25 миль. Было очень тепло (еще один дурной признак неустойчивой погоды) — что-то около минус 15 градусов. Раскопки лагеря отняли два часа. Особенно тяжело поддавались доглайн и привязанные к нему, вмерзшие в лед постромки. Затем наступила очередь нарт, но вот и они вытащены на ровное место. Края образовавшейся ямы доставали мне до груди. Было жарко, и, несмотря на то что я снял верхнюю одежду, по спине неприятно струился пот, взмокшие волосы лезли в глаза, но останавливаться было нельзя — время дорого. Вместе с Уиллом откопали палатку. Я работал лопатой, как веслом на каноэ, и во время одного из размашистых гребков зацепил прикрытый снегом тент. Раздался неприятный звук рвущейся материи, и на бирюзовом поле наружного чехла появилась безобразная черная борозда длиной 8–10 сантиметров. Стал грести несколько осторожнее. Наконец все было закончено. Джеф ушел вперед, мы отправились следом. Погода — не нарадуемся: тихо, тепло и… ненадежно. Такое впечатление, что все вокруг замерло в ожидании какого-то взрыва, всплеска погодных страстей или чего-нибудь в этом роде — уж очень подозрительно клубился горизонт впереди нас. Ну а пока мы скользили вперед, собаки бежали уверенно и споро по выдутой ветром твердой поверхности. Только Джуниор был какой-то вялый совершенно не тянул постромки. Мы несколько раз подгоняли его, а затем оставили в покое, полагая, что он не совсем пришел в себя после пурги. Часов в двенадцать подошли к нунатаку Дэниэл, темный треугольник которого я видел накануне из лагеря. Я называю про себя этот нунатак Дэниэл-энд-Сан, так как, кроме собственно огромной скалы Дэниэл, рядышком, едва виднеясь из-под снега, примостилась ее маленькая копия. От семейства Дэниэлов в западном направлении тянулся огромный снежный надув, который нам необходимо было преодолеть. Двигались в гору, одновременно преодолевая сильный уклон влево. Нарты соскальзывали вбок по склону и двигались как-то под углом к курсу, но собаки тянули уверенно. Едва мы достигли вершины подъема, как начал противненько задувать ветерок. Остановились на обед. Я долго возился с озонометром: во время пурги снег набился между индикатором и полиэтиленовой пленкой. Чистка заняла практически все обеденное время. Ветер усиливался и к концу обеда достиг штормовой силы — свыше 20 метров в секунду, видимость упала до 50 метров. Предчувствуя, что все это добром не кончится, мы быстро собрались и двинулись дальше. Опять, как несколько дней назад, единственным ориентиром для нас с Уиллом были мелькавшие впереди яркие костюмы Этьенна и Кейзо. Тут как назло у меня отстегнулось левое крепление, но остановка была немыслима, так что я продолжал скользить, пытаясь удержать лыжу на ноге. Внезапно упряжка Кейзо резко свернула вправо. Наши лопушки, естественно, последовали за ней, хотя нам с Уиллом, да и, конечно, Кейзо было ясно, что это ложное направление. Однако Кутэн, опять Кутэн, решил сам распорядиться нашей судьбой и свернул с дороги. Этот маневр был легко объясним: обычно перед остановкой на ночлег Кейзо уводил свою упряжку вправо от следа, и вот сейчас Кутэн решил, что по такой погоде он пробежал вполне достаточно и пора разбивать лагерь. В результате этой самодеятельности вожака мы потеряли след и остановились, подойдя к упряжке Кейзо. Ветер усилился, поземка перешла в низовую метель, видимость упала до 30 метров. Зная, что след остался где-то слева от нас, мы с Этьенном, оставив Уилла и Кейзо с упряжками, пошли влево, пытаясь его отыскать, но тщетно. Поверхность снега, вылизанная ветром, была тверда настолько, что нарты практически не оставляли на ней заметного следа, да и видимость была совершенно не подходящей для занятий такого рода. Приняли решение остановиться и ждать улучшения видимости. Надо сказать, что такое решение, несмотря на его простоту и естественность, принимается и понимается, увы, далеко не всеми и не всегда. Почему-то кажется, что необходимо двигаться, искать, словом, действовать активно, ибо, мол, только в этом случае можно выйти из подобной ситуации. А это глубокое заблуждение. Я знаю случаи, когда такие активные поиски, даже, казалось бы, в знакомом районе, но при отсутствии видимости, приводили к драматическому исходу. Достаточно вспомнить трагическую гибель в 1987 году в районе станции Молодежная экипажа вездехода, сбившегося со следа в сильную метель и рухнувшего с барьера в океан при попытке найти дорогу. А ведь стоило им просто пересидеть в вездеходе непогоду — пусть даже сутки или больше — их бы непременно отыскали, пусть обмороженными, но все же живыми. В нашем случае мы все согласились с мнением, что надо переждать. За Джефа и Дахо мы особенно не волновались, так как знали, что у них есть все необходимое для того, чтобы выжить, точно так же, как и у нас. Даже если ты теряешься в пурге в одиночку или вдвоем безо всяких средств к существованию, но знаешь, что тебя будут искать, правильнее всего постараться удержаться на том месте, где ты понял, что потерялся, и попытаться окопаться и не дать себе замерзнуть. Любые блуждания в кажущемся «правильным» направлении затруднят или сделают невозможными поиски.

Итак, мы решили ждать улучшения видимости, чтобы попытаться отыскать след. Накинув теплые парки, мы присели за нартами, укрываясь от ветра. Собаки тоже прилегли, и их стало быстро заносить снегом. Вдруг меня осенило. «Ребята! — вскричал я, обращаясь ко всем сразу. — А почему бы нам не разбить аварийную палатку! В ней и переждем непогоду пока, а дальше будет видно». Предложение было принято с энтузиазмом. Вчетвером мы быстро раскинули небольшую шатровую палатку и забрались внутрь. Теперь пусть дует, а мы пока могли закончить с ланчем — уж очень невнятным он был сегодня, и не только для меня. Закусывая шоколадом не успевший остыть чай, просидели два часа, но погода не улучшалась. Решили ждать до 16 часов, а затем ставить настоящий лагерь. Сразу же по принятии этого решения прямо над головой мы услышали веселый голос Джефа: «Привет, ребята! Долго ли вы будете еще бастовать?!» И через мгновение в палатку просунулась его счастливо улыбающаяся физиономия. Увидев, что все в сборе и все в порядке, он улыбнулся еще шире, а потом спрятал улыбку и, как бы припоминая что-то важное, утвердительно кивнул годовой и пробормотал: «Да, сорок семь!» Оказалось, что от его лагеря до нашего расстояние одна веревка и сорок семь шагов. Джеф рассказал, что, обнаружив наше отсутствие, они с Дахо подождали немного, а затем разбили лагерь и, привязав к нартам веревку, принялись ходить по радиусу, пытаясь увидеть нас. (Хороши бы мы были, если бы не остановились, а стали бы тоже искать!) Веревки длиной 150 метров не хватило, но Джеф заметил, по его словам, что-то похожее на нашу палатку и, привязав веревку к ледорубу, в перерыве между порывами бросился в нашу сторону, подобно пловцу, выбирающему подходящий момент для входа в штормовое море. Оказалось, что надо пройти еще сорок семь шагов. Не стоит и говорить, как мы обрадовались сообщению Джефа. Мы снова вместе! Непогода, словно осознав, что такими примитивными методами ей не удастся разлучить наш дружный экипаж, немного отступила, ветер поутих, и видимость улучшилась настолько, что порой вдалеке можно было различить палатку Джефа. Появление Джефа было столь внезапным, а радость, вызванная этим событием, так велика, что я забыл затянуть веревку, которой были закреплены ящики на передке наших нарт. (А развязывал я ее для того, чтобы извлечь термометр.) Это обнаружилось очень скоро — сразу же после того, как мы двинулись за Джефом. Нам удалось достаточно быстро выйти к ледорубу, наполовину торчащему из снега. К нему была привязана яркая розовая веревка. Мы с Джефом побежали вдоль нее и вскоре увидели палатку. Джеф к ней и направился, а я вернулся к ребятам. Собаки, наверное, чувствуя близость лагеря, побежали очень резво, и мне стоило огромных трудов поддерживать этот темп, так как я бежал перед упряжкой, показывая дорогу. Внезапно раздавшиеся позади гортанные крики Уилла и лай собак заставили меня остановиться и оглянуться. Так и есть, ящики! Оба стоящих впереди ящика свалились на снег и раскрылись. При этом из них высыпалось много нужных вещей, включая посуду, полиэтиленовые пакеты с супами и все прочее. Идущие следом за нами собаки Кейзо, моментально разобравшись в ситуации, стали быстро помогать нам собирать разбросанные по снегу предметы, главным образом съедобные, да так рьяно, что нам с трудом удалось отказаться от их услуг. Нашли все. Потери были незначительные: несколько пакетов с супом и пластмассовая чашка, которую мы с Уиллом использовали для разлива супа и сохранившая поэтому его замерзшие остатки. Такое лакомство никак не могло пройти мимо внимания Монти, и эта кружка в его железных зубах моментально превратилась в нечто антикварное. Скоро мы подъехали к палатке Джефа. Погода улучшилась, и у Уилла появилась идея продолжить маршрут, тем более что нунатаки Лайнс, где находился злополучный склад, были отсюда видны. Но Джеф отказался, так как он уже распряг собак, покормил их и разбил лагерь. Пришлось и нам ставить палатки в надежде на завтрашнюю хорошую погоду, к которой, как нам казалось, были все основания: ветер стихал, температура понижалась, и, главное, горизонт с северо-запада — самого опасного для нас в последнее время направления — был чист. Когда я распрягал собак, то выяснил причину такой апатии Джуниора сегодня утром. Синтетические жилеты, которые мы надевали на всех собак и которые помогли некоторым из них уцелеть при падении в трещины, поскольку не давали им вывалиться из постромок, сейчас стали играть крайне отрицательную роль. Снег, набивавшийся под жилеты во время пурги, смерзался, превращался в лед и в местах контакта с постромками стирал шерсть и кожу собаки до крови. У Джуниора на груди была просто кровоточащая рана. Просто уму непостижимо, как эта собака, не жалуясь, тащила нарты несколько предыдущих дней. Но сегодня ей стало совсем невмоготу, и она отказалась от работы, имея для этого более чем уважительную причину. По моему предложению мы сняли жилеты с собак, оставив его только на Горди — крупном короткошерстном псе, — которому жилет очень шел и не доставлял видимых неприятностей. Джуниор получил освобождение от работы на две недели. Мы надеялись, что свежий воздух, собачий язык и отсутствие внешних раздражителей помогут ране достаточно быстро затянуться. За сегодняшний полный приключений день мы прошли 15 миль. Лагерь в координатах: 70,6° ю. ш., 64,7° з. д.

Ну что еще можно было ожидать от 13 числа, если не плохой погоды! Заметьте, не неплохой, а не плохой — это большая разница. Проснулся я рано, и нельзя сказать, что пробуждение это было из приятных, как, скажем, когда лица твоего касается теплая женская рука. Сейчас же проснулся я оттого, что на лицо мое падал холодный колючий снег. В другое время и в другом месте это открытие не вызвало бы у меня сколько-нибудь заметного удивления (как-никак Антарктида — царство снега и льда), но здесь, в моем собственном доме! «С какой это стати и по какому праву», — подумал я и осторожно открыл глаза, опасаясь не увидеть над собой привычного желтого потолка палатки. Но, слава Богу, потолок был на месте.

Однако злополучное вентиляционное отверстие над моей головой, оставленное с вечера открытым, было забито снегом. Палатка буквально тряслась в конвульсиях от жестокого ветра. Было темно и холодно. Вот и расплата за упущенный вчера шанс. Было совершенно ясно, что сегодня мы выйти не сможем. Наша купольная палатка при всех своих достоинствах имела, на мой взгляд, один крупный недостаток — вентиляционное отверстие, которое невозможно было закрывать изнутри палатки. Но этот недостаток, конечно, является таковым только для условий Антарктиды, где случаются — и довольно часто — метели.

У меня возникла идея, как выйти из положения, но для этого нужен был день хорошей погоды. Сейчас, выгребая пригоршнями холодный снег и складывая его в чайник, чтобы не пропадал зазря, я дал себе мысленное обещание в ближайшее же время заняться реализацией этой идеи, а пока, наполнив чайник доверху, опять забрался в мешок и заснул до 8 часов. Утром вылез осмотреться. Видимость из серии «ни зги», ветер под тридцать и температура минус 32. Погода жесткая, пожалуй, даже чересчур, особенно для собак. На мое сообщение о погоде Уилл пробормотал что-то насчет упущенного вчера вечером шанса и не более. Вот и вся его реакция на ситуацию, которую никак нельзя было назвать простой. Собачьего корма у нас оставалось на один полный день или же два дня по полпорции. У Джефа, насколько я знал, было в два раза меньше, то же и у Кейзо. (Наша с Уиллом «экономия» объяснялась тем, что мы не кормили собак во время прошлой пурги.) Таким образом, если бы погода до завтра не исправилась, а в пользу этого ровным счетом ничего не говорило, то нам нечем было бы уже кормить собак. Уилл, все отлично понимая, как руководитель экспедиции, мог вчера настоять на своем решении продолжать маршрут, но не сделал этого, и вот в результате мы оказались в таком сложном положении. Это очень характерно для Уилла: с одной стороны, он мог быть и частенько бывал вспыльчивым и раздражительным (достаточно вспомнить его метод воспитания собак), а с другой — проявлял совершенно завидное хладнокровие и «политическую мудрость» в критических ситуациях. Во всяком случае, он очень редко выражал, по крайней мере внешне, сожаление по поводу какой-либо совершенной в прошлом ошибки — своей ли, чужой ли — и был весьма сдержан в осуждении ошибок окружающих его людей. Эта черта его характера мне очень импонировала. Взять хотя бы вчерашний случай с развалившимися по моей вине ящиками — ни слова упрека от Уилла — или явно упущенную вчера возможность подойти к складу поближе из-за нежелания Джефа сворачивать лагерь — опять же ни одного плохого слова в адрес Джефа. Его, как мне казалось, больше занимал вопрос не о том, почему случилась та или иная трудная ситуация, а о том, как из нее выбраться. В данном случае повлиять на погоду было не в наших силах, поэтому оставалось только одно — поискать скрытые резервы в нашем продовольствии с тем, чтобы прокормить собак. Кроме сыра и масла, у нас оставалось еще немного пеммикана и сардин. Уилл занялся ревизией наших запасов и рассчитывал получить сегодня сведения на этот счет от Джефа и Кейзо, но в гости к нам никто так и не пришел до самого обеда. Мы занимались сушкой одежды и обуви, изрядно намокших во время вчерашней пурги. К полудню солнце с великим трудом продралось сквозь тучи, и обстановка в палатке стала почти жизнерадостной. Однако ветер не стихал, и собаки, жалуясь на него, поскуливали. Ветер совершенно не давал им возможности полноценно отдохнуть, мы-то хоть по ночам могли укрыться в палатках, а они были постоянно на улице, и снег набивался им в шерсть, мешал движениям и так уплотнялся, что было не так-то просто отряхнуться от него.

Около четырех часов в палатку заглянул Джеф. В это время видимость немного улучшилась, низовую метель сменила сильная поземка. Я оделся и выбрался покормить собак, и был, конечно, очень тепло встречен ими, однако ответа на общий вопрос: «А почему так мало?» — и совершенно четко прочитанное мной в глазах работяги Блая: «Дяденька, добавить бы надо!» — найти не смог и оставил собак в полном недоумении. В их голодном поскуливание слышалось: «А стоило ли тебе, дорогой, ради такого небольшого кусочка вообще вылезать из палатки и дразнить нас?» Мне только оставалось повторить им, махнув в сторону задымленного снегом горизонта, самому надоевшие за последние дни обещания относительно мифического склада, где должно быть много, очень много еды. Конечно, голодные собаки — зрелище не из приятных, усугубляемое, кроме того, осознанием собственного бессилия. Я вспомнил, как голодали они в Гренландии, особенно в последние дни, когда корм был на исходе. Но тогда хоть погода была и мы двигались, зная, что с каждым днем, с каждым часом приближается тот момент, когда мы сможем их полноценно покормить. Здесь же приближение желанного момента не зависело от нас, и с этим трудно было смириться. Я пошел в палатку к Дахо, где мы с горя выпили подряд несколько чашек кофе. Когда я вернулся домой, то застал Уилла в прекрасном расположении духа. Он вымыл голову, побрился и поэтому сиял как новенький доллар. «Готовлюсь к завтрашнему выходу», — заявил он. Я постучал по дереву, чтобы не сглазить, и мы заснули.

Одна из самых холодных ночей. Всю ночь ветер более 30 метров в секунду при температуре ниже 30 градусов. Под утро нырнул в мешок с головой, так как стал уже подмерзать. К утру ветер ненадолго утих, температура повысилась до минус 27, но горизонт вновь не внушал доверия. Но сегодня нам было уже не до этих нюансов. Погода, несмотря на вновь начавшийся ветер, все же позволяла выйти из палатки, провести раскопки и снять лагерь, а уж дальше мы знали, что делать. Выйти удалось около 9 часов. Продолжалась поземка от северо-запада, и видимость то уменьшалась до 100 метров, то немного увеличивалась, и тогда мы со своей привычной третьей позиции могли видеть идущую впереди упряжку Джефа. Местность, по которой мы шли и которую могли видеть в редкие минуты «просветления», представляла собой плоскую белую равнину, слегка всхолмленную застругами и снежными переду вами, протянувшимися главным образом в направлении господствующих здесь западных и северо-западных ветров. Вся эта поверхность имела ощутимый уклон к востоку, вследствие чего я, идущий справа от нарт, постоянно скатывался к ним и мое левое крепление, цепляясь за задник правого полоза, то и дело расстегивалось.