Чтение онлайн

Сегодня в нашей палатке был большой радиодень. Хорошо, что мы с Этьенном успели переодеться и даже оттаять мясо до начала сеанса. Прохождение было хорошим, и сначала Уилл, а затем и Дахо смогли вдоволь наговориться с Кинг-Джорджем. Уилл беседовал с Джоном Стетсоном, а Дахо — с мистером Ли. Мне казалось совершенно непостижимым, как можно было что-либо разобрать из того, что сообщил Дахо далекий, порой не отличимый от атмосферных помех голос мистера Ли. Но, наверное, Дахо все-таки кое-что понимал — это было видно по изменяющемуся в унисон с речью мистера Ли выражению его лица. Радиосвязь закончилась в половине десятого. Этьенн пытался поговорить по телефону со своей подругой Сильви, находящейся в Париже, но прохождение, как назло, ухудшилось, и связь не состоялась. Крике, правда, слышал обе стороны и очень порадовал Этьенна сообщением о том, что Сильви его очень ждет и любит. Что и говорить, чертовски приятно узнавать о том, что тебя ждут и любят, тем более это приятно слышать, сидя здесь, в палатке, посреди бескрайней белой пустыни. Настроение Этьенна после радиосвязи было явно приподнятым, чего нельзя было сказать о профессоре — лицо его выражало печаль и озабоченность. Мы с Этьенном спросили профессора, в чем дело, и тут он поведал нам почти криминальную историю. По сообщению мистера Ли, он уже трижды посылал с попутным самолетом в дар профессору пиво и еще какие-то деликатесы китайской кухни, столь чтимой профессором. Но еще ни разу эти посылки не доходили. Дахо был склонен обвинить в этих пропажах летчиков, однако ни мне, ни Этьену не верилось в это, так как речь могла идти только о Генри. Но Дахо был очень расстроен, и Этьенн пообещал разузнать об этом подробнее у Крике. Вечером ветер вновь усилился, началась низовая метель. Бедные собаки! Пятый день подряд без перерыва дул ветер, не давая им времени прийти в себя. Лагерь в координатах: 74,5° ю. ш., 70,5° з. д.

«Ну хоть бы ничтожный, ну хоть бы невидимый взлет!» — вспомнил я сегодня утром слова песни Владимира Высоцкого, имея виду, конечно, солнце. Ничего! Белая, белая опостылевшая метель, минус 30 градусов, ветер около 20 метров в секунду. Правда, видимость около 200 метров, то есть вполне можно было двигаться, но по такой погоде очень неохота, однако отставание от графика вынуждало нас идти в любую погоду, когда видимость не менее 100 метров — такой критерий мы установили для себя в последние дни. Все мы прекрасно понимали, что если на пути к Полюсу каждый день задержки играет для нашей экспедиции своеобразную положительную роль, смещая выход на Антарктическое плато ближе к лету, то после Полюса эта задержка могла значительно уменьшить наши шансы в соревновании с наступающей зимой. Надо было спешить. Мы вышли сегодня около 8 часов утра — я впереди, за мной Джеф, Кейзо и последним Уилл. Несмотря на то, что Уилл сейчас жил в одной палатке с Дахо, он шел рядом со своими нартами один, а Дахо, как и прежде, скользил слева от нарт Джефа. Я не знаю, чем это было вызвано — возможно, тем, что Уилл любит менять руку, которой он держится за стойку нарт, и поэтому скользит то справа, то слева от них, в то время как профессор наиболее удобно чувствует себя слева от нарт. Через час после выхода ветер растрепал немного поклажу Джефа. Пришлось ему остановиться и перевязывать нарты заново. Я в это время находился метрах в ста впереди, но возвращаться не стал — решил подождать здесь, тем более что ветер повернул круче к северу и стал практически попутным, так что двигаться к упряжкам против него было крайне неуютно. Иногда заряды снега были столь плотными, что скрывали от меня упряжку, и я оставался совсем один, но страха не было — я знал, что Тьюли отыщет меня, и, конечно, мечтал, чтобы она сделала это поскорее, ибо стоять в тридцатиградусный мороз на пронзительном ветру было просто-напросто холодно. До обеда шли довольно легко, подгоняемые попутным ветром, и мне даже казалось, что мы катились под уклон — так стремителен порой был бег упряжек. Во время остановок на обед я по-прежнему занимался измерениями озона, и, если в хорошую погоду (что было, увы, крайне редко) мне хватало времени, чтобы провести измерения и перекусить, то в плохую… Никто не хотел замерзать! Обеденный перерыв в плохую погоду скорее можно было отнести к разряду обязательных, но крайне неприятных процедур, чем к долгожданному и желанному отдыху. Мы старались сократить его до минимума, и в результате я, как правило, не успевал толком перекусить. Сегодня еще, как назло, озонометр пошел вразнос — перестал автоматически отрабатывать измерительный цикл и отключаться. Я опасался посадить батареи, поэтому, невзирая на ветер и снег, решил извлечь его из термостата и посмотреть, в чем же дело. Вся эта процедура отняла у меня минут двадцать пять. Удивительно было то, что, даже будучи извлечены из термостата, этот теплолюбивый прибор сохранял работоспособность при температуре минус 27 и ветер около 15 метров! Мне удалось остановить разбушевавшийся прибор, но время было потеряно. Засыпанные снегом, заиндевевшие ребята уже поднимались из-за нарт, куда они прятались от ветра погрызть «камушки». Я быстренько запихнул прибор обратно, вскочил на лыжи и, зажав в зубах полуоттаявший в нагрудном кармане кусок фруктового пеммикана, занял свою привычную позицию впереди. Отсутствие полноценного обеда моментально дало о себе знать. Начался спуск, и мои не подкрепленные в обед, а потому быстро угасающие силы покинули меня, что позволило собакам Джефа в течение короткого времени трижды меня настичь. Все мои попытки оторваться неизбежно заканчивались падением на каком-нибудь невидимом в белой мгле заструге. Каждое мое падение вызывало невиданный прилив энергии у собак, и они быстро доставали меня. Стала складываться небывалая до сей поры ситуация, когда идущий впереди лыжник тормозил движение всех упряжек. Видит Бог, я старался как мог, но, получив третье убедительное доказательство своей несостоятельности в текущий исторический момент возглавлять наше прогрессивное движение, незамедлительно уступил свое место более молодой, способной и определенно лучше знающей свое дело Тьюли, а сам откатился в арьергард к Уиллу зализывать раны. Но, как это часто бывает в жизни, оппозиция выглядит сильной и способной на радикальные перемены, пока ей есть кого критиковать, а придя к власти, зачастую сама оказывается еще менее состоятельной. Так и Тьюли. Оставшись один на один с Белой мглой, Тьюли растеряла всю свою решительность и прыть, с которой она еще совсем недавно преследовала меня. Упряжка пошла медленнее. Самое интересное, что теперь все остальные упряжки старательно изображали готовность сменить лидера. В частности, собаки Кейзо стали буквально наступать на лыжи меланхолично переставлявшего ноги профессора. Тот, не выпуская из рук стойки нарт, поворачивался и лениво отгонял их лыжной палкой, стараясь при этом сохранить равновесие. Так дальше не могло продолжаться. Расправившись со своим пеммиканом и почувствовав прилив сил, я предпринял еще одну попытку возглавить гонку. На этот раз она удалась. Правда, поверхность была просто идеальной: покрытые ледяной коркой ровные участки чередовались с зонами небольших застругов. Я шел, работая двумя палками, видимость улучшилась, и я мог различить поверхность уже метрах в двадцати впереди себя, что неизмеримо облегчало движение. Гонка продолжалась около 2,5 часа, и если до обеда мы прошли только восемь миль, то после — уж целых пятнадцать! Перед самой остановкой ветер стих, стало пробиваться солнце, и мы увидели километрах в пятнадцати-двадцати впереди пять величественных заснеженных горных вершин. Это должны были быть нунатаки Скай-Хай. Здесь нам предстояло изменить курс практически на западный, чтобы выйти к горе Рекс. Как приятно разбивать лагерь при отсутствии ветра. Ничего никуда не улетает, все можно делать неторопливо и в то же время на редкость быстро, переговариваясь при этом с друзьями и любуясь красками вечернего чистого неба. В такую пору мы, наверное, напоминаем со стороны мирных путешественников, а не группу быстрого реагирования, разбивавшую свой лагерь под перекрестным обстрелом противника. Я заполз в палатку в 7.20 — рекордное время! Теперь можно и отдохнуть, и как следует подкрепиться. В самый разгар пиршества мы с Этьенном вдруг оба почувствовали: что-то изменилось в окружающей обстановке. Только через некоторое время до нас дошло, что стих ветер. Да, представьте, совершенно стих ветер. Не веря ушам своим, мы распахнули дверь, и в палатку вместе с морозным воздухом неслышно вползла тишина… До горы Рекс оставалось по карте 90 миль, по расчетам Джефа — только 75. Лагерь в координатах: 74,7° ю. ш., 71,3° з. д. Вдохновленный тишиной вечернего пейзажа Этьенн послал через спутник коротенькую записочку: «Видели горизонт, видели птицу». Насчет горизонта могу подтвердить с полной ответственностью, относительно птицы ничего сказать не могу, так как не видел ее. Жан-Луи с особой любовью относится к птицам. У него даже есть с собой несколько небольших, очень красочно оформленных альбомов, своеобразных карманных птичьих атласов, которые он любит рассматривать в минуты отдыха. Кроме того, он взял с собой кассету с записями голосов птиц, и это щебетанье очень приятно слушать, лежа на спальном мешке с закрытыми глазами и представляя себе тенистую прохладу леса, в то время как в 10 сантиметрах от тебя вовсю бушует снежная метель. Этьенн мне как-то признался, что его самой сокровенной мечтой было бы поохотиться с помощью ловчих птиц в одной из наших южных республик, где, по его сведениям, еще не перевелись беркуты и умельцы охотники. Может быть, потому Этьенн и увидел сегодня птицу, что он мечтал ее увидеть…

Я думаю, что наступила пора вновь предоставить слово моему знакомому поэту, ибо у меня лично не хватает слов, чтобы описать сегодняшнее утро.

Не знаю, откуда этот поэт берет такие выражения, как «крылья метели», «ее гнев и милость», — все это образно и непонятно, но вот тоскливая белая мгла — это точно и справедливо. Однако он не учел одного, а именно тоненькой синей полоски чистого неба с северной стороны горизонта, то есть оттуда, откуда последнее время дул ветер. И вот именно этот ветер раздул из небольшой съежившейся голубой полоски огромный синий купол неба. Солнце немедленно заняло положенное ему по закону место, и сразу же от некогда всесильной метели осталась небольшая, но упорно сопротивляющаяся поземка. Нунатаки, которые мы заметили вчера, сегодня уже были не видны, а жаль — нам как раз необходимо было взглянуть на них сегодня повнимательнее, чтобы убедиться, что перед нами действительно нунатаки Скай-Хай, а не что-нибудь другое. «Но почему вдруг сомнения?» — спросит читатель. До сих пор было ясно: мы получали координаты, вычисленные по спутниковым данным, наносили их на карту и таким образом каждый день могли и должны корректировать курс и, во всяком случае, знать свое местоположение с точностью, которой с лихвой хватает для используемых нами карт двухсот- и пятисоттысячного масштаба. В чем причина такой неуверенности? Попробую объяснить. Пока спутник кружил на своих высоких орбитах, собирая данные многочисленных, разбросанных по всей Земле маячков, среди которых был и наш, и передавая их регулярно на Землю в центры обработки космической информации, Джеф ежедневно вел кропотливую работу по определению координат экспедиции на основе карты, компаса и мерного колеса, укрепленного за его нартами. Очень педантичный и слегка консервативный по складу характера, как и все истинные англичане, наш штурман больше доверял своей прокладке и велосипедному колесу, чем невидимому спутнику. В этом я убеждался всякий раз, когда во время своего утреннего обхода осторожно сообщал Джефу через стенку палатки полученные накануне по радио спутниковые координаты. Осторожно, потому что как все истинные англичане, Джеф очень самолюбив и достаточно болезненно реагировал на всякие попытки вмещаться в те вопросы, где он считал себя истиной в последней инстанции и к которым, безусловно, относилась и навигация.

Помню, как я однажды усомнился в правильности курса, который сообщил мне Джеф. В ответ незамедлительно последовало: «Может быть, ты будешь штурманом?» С тех пор я всячески (да и не только я) старался избегать разговоров на темы, прямо или косвенно ставящие под сомнение квалификацию нашего дорогого штурмана. Чаще всего на мое сообщение о координатах Джеф удовлетворенно крякал и говорил, что сегодня «Аргос» (так называется наш спутник) ошибся ненамного и координаты, определенные им, отличаются от вычисленных по спутниковым данным всего на 1–2 мили. Но иногда мое сообщение вызывало в ответ его саркастический смешок: «Опять этот «Аргос» ошибся!» Но вот последние пять-шесть дней такая реакция стала преобладать. Координаты по «Аргосу» стали сильно расходиться с координатами по Джефу, причем интересно, что и те, и другие прекрасно укладывались вдоль прямых линий и линия аргосовских координат отклонялась от линии Джефовых ни мало ни много на 20 градусов к западу! До поры до времени, как это повелось, данные спутника не принимались в расчет нашим штурманом, и все мы, кроме, пожалуй, Этьенна, были уверены, что следуем единственно верным курсом. Этьенн хранил молчание, щадя самолюбие Джефа, но до тех пор, пока мы не увидели впереди по курсу загадочные горные вершины. «Джеф мне друг, но истина дороже!» — вскричал Этьенн, разглядывая сегодня утром карту, на которую он нанес вчера самые свежие координаты. «Разрази меня гром, если это не нунатаки Скай-Хай! — уверенно заявил Этьенн, протягивая мне карту. — Смотри», — и он ткнул в нее пальцем. Действительно, прямая линия, изображавшая наше движение за последние пять дней, утыкалась как раз в отмеченные на карте тремя точками нунатаки Скай-Хай. До них по карте оставалось километров двенадцать, что на глаз соответствовало тому расстоянию, которое мы оценили вчера. Я, как всегда аккуратно, сообщил о нашем открытии Джефу. Его реакция была несколько более бурной, чем обычно: «Вы можете называть эти нунатаки, конечно, как вам заблагорассудится, но если вас интересует их истинное название, под которым они, между прочим, значатся на всех картах, даже на ваших, — добавил он не без ехидства, — то это нунатаки Оландер». Джеф замолчал, и я поспешил согласиться с ним. Услышав от меня такой ответ Джефа, Этьенн дал волю своим чувствам: «Не понимаю, как можно в наше время все еще не доверять спутнику! Ни в одной из моих экспедиций «Аргос» не подводил меня ни разу! Нет, сегодня я покончу с этим анахронизмом. Подумать только, какое-то велосипедное колесо, которое прыгает по застругам, как заяц, и наверняка сбивает показания. Компас, который болтается, как… — тут он совершенно неожиданно употребил очень распространенное у нас сравнение, в котором фигурировало слово «прорубь». — Все это смешно по сравнению с современным, не зависящим ни от погоды, ни от застругов спутником! Нет! Я этого так не оставлю! Даешь нунатаки Скай-Хай!» — с этим боевым кличем Этьенн, вооружившись картой, выбрался из палатки. Я поспешил с ним. Джеф с полным комплектом навигационного вооружения уже поджидал нас. Противники сошлись на сверкающем под солнцем ристалище. Остальные участники экспедиции, наделенные лишь правом совещательного голоса, окружили участников турнира.

Дело было, конечно же, не в личных амбициях и не в названиях нунатаков. Нунатаки Оландер находились западнее Скай-Хай и, соответственно, ближе к горе Рекс. Нам непременно надо было решить, что же все-таки перед нами: от этого зависела правильность выбора курса на гору Рекс. Надо сказать, что и та, и другая сторона приводила весьма веские аргументы в свою пользу, но в конце почти получасового поединка Этьенн сумел найти простые и убедительные слова. «Послушай, Джеф, — сказал он, — если отбросить мистику, то «Аргос» может или работать, и работать правильно, или же не работать вообще. В данном случае его координаты ложатся на линию, я подчеркиваю, на прямую линию, а это значит, что координаты, сообщаемые им, не есть случайные числа и, следовательно, он работает и работает верно, а кроме того, — развивал атаку Этьенн, — нунатаки Оландер помечены на карте одной точкой, а нунатаки Скай-Хай тремя. Мы же вчера видели целых пять вершин, а это все-таки ближе к трем, чем к одному!» Мы все поддержали убедительную речь Этьенна и большинством голосов (у нас в команде поистине демократическая обстановка) решили, что перед нами все-таки нунатаки Скай-Хай. Джеф при голосовании воздержался. Решение принято — в путь.

Плотный наст, небольшой уклон и попутный ветер сделали наше путешествие до обеда скорее приятным, чем трудным, хотя мне впереди пришлось изрядно попотеть. Мы постоянно были вынуждены идти с максимальной скоростью, чтобы оторваться от собак. Особенно неистовствовали собаки Кейзо, тащившие самые легкие нарты. Однако я устоял. К вечеру нам удалось пройти, несмотря на утреннюю задержку, около 13 миль. Часов в двенадцать начался затяжной подъем, который продолжался до 15.00. Я отдал, наверное, очень много сил в предварительном заезде, поэтому при движении в гору не смог долго удерживать лидирующее положение. Собаки Кейзо — а первым у него шел неутомимый Рекс — все время меня доставали. Часа в четыре Кейзо предложил мне отдохнуть рядом с его нартами, а сам вызвался возглавить гонку. Неожиданно для самого себя я согласился. К этому времени подъем кончился, ветер стих, и поскольку мы изменили курс и сейчас двигались практически на запад, то солнце светило прямо в лицо. Кейзо вышел вперед и быстро, не экономя сил, заработал палками, но вскоре вынужден был остановиться, чтобы снять штормовку — стало жарко. И все равно мы его настигли. Езда рядом с упряжкой Кейзо требовала определенной сноровки. Лишенные стоек нарты были слишком низкими для того, чтобы можно было за них держаться, сохраняя вертикальное положение, а в наклонку идти было неудобно. Я выдержал только час такого отдыха и вернулся на свое привычное место. Теперь я шел, внося поправку на «кривизну висения компаса». Дело в том, что во время обеденного перерыва естественно возник вопрос о причинах такого расхождения прежде столь хорошо согласующихся координат «Аргоса» и Джефа. Весьма скоро подозрение пало на меня как на пойнтмена, а также на новое и последнее звено в длинной цепи реализации грандиозных навигационных предначертаний Джефа. Были высказаны самые разные мнения относительно причин возможного отклонения от курса. Предположения Джефа о моем якобы железном сердце, отклоняющем влево чувствительную стрелку компаса, я начисто отверг, так как имел на этот счет вполне конкретную кардиограмму. Этьенн придумал, на мой взгляд, более правдоподобное объяснение. Он сказал мне: «Послушай! Ты только взгляни, как висит у тебя компас! Чем ты набил свой нагрудный карман?» Я опустил глаза. Действительно, компас, находящийся как раз на уровне нагрудного кармана штормовки, висел как-то кривовато относительно лыж. «Я давно обратил внимание, — продолжал Этьенн, — что из-за флага (на каждом нагрудном кармане наших штормовок был нашит соответствующий национальный флаг) мой компас постоянно отклоняется влево, а твой, наверное, вправо, не так ли?» Тут он торжествующе поглядел на меня. Я заметил, что все это звучит чрезвычайно убедительно, за исключением того, что советский флаг скорее должен вызывать отклонение влево, чем вправо. Против этого никто возражать не стал. Решили дать мне еще испытательный срок как пойнтмену и посоветовали вносить коррекцию на «кривизну» компаса. Однако, несмотря на то что я старательно учитывал эту злополучную «политическую» кривизну, в конце дня выяснилось, что мы опять отклонились от курса и опять в ту же левую сторону, но генеральное направление было верным, и на радиосвязи выяснилось, что до Рекса нам осталось 55 миль, а сегодня, несмотря на послеобеденный подъем, мы прошли 27,5 мили! Этьенн, отметив на карте самые последние координаты, с торжествующим видом понес показывать их Джефу, поскольку они подтверждали верность аргосовской линии. Крике сообщил также, что «Адвенчер нетворк» приобрела большой самолет ДС-6 и готовила его к полету на холмы Патриот, где располагался базовый лагерь «Адвенчера». Самолет должен был доставить туда всех наших отдохнувших собак, продовольствие и снаряжение, с которыми мы собирались штурмовать Полюс. Вторым рейсом по плану он должен был привезти в базовый лагерь группу журналистов и телевизионщиков, собиравшихся принять участие во встрече экспедиции. Кроме того, Крике сообщил, что в Пунта-Аренас уже прибыли Месснер и Фукс — участники еще одной трансантарктической экспедиции. Да, да, тот самый знаменитый альпинист Рейнхольд Месснер, который, покорив все существующие на Земле восьмитысячники, решил теперь испытать себя не в преодолении немыслимо трудных, но относительно коротких вертикалей, а в борьбе с немыслимо протяженными как в пространстве, так и во времени, но относительно несложными горизонталями. Его напарник Арвид Фукс, хоть и был не столь знаменит, как Месснер, но в его послужном списке уже был Северный полюс. В мае 1989 года он в составе международной лыжной экспедиции под руководством Роберта Свана достиг Северного полюса и сейчас был полон желания и надежд в этом же году и тоже на лыжах достичь Южного полюса. Эта экспедиция, хотя и была также трансантарктической, называлась «Поларкросс». Они должны были пройти на лыжах, буксируя все необходимое за собой на небольших саночках, по наиболее популярному маршруту: от станции Шеклтон на леднике Фильхнера через Южный полюс на станцию Мак-Мердо. Этот маршрут в 1959 году был пройден экспедицией Фукса — Хиллари и в 1983 году экспедицией Файнесса, но обе эти экспедиции использовали механические средства передвижения. «Поларкросс» мог стать, как и наша экспедиция, первой попыткой пересечения Антарктики без использования механических средств. Маршрут «Поларкросса» был в два раза короче, чем наш, и ее участники намеревались преодолеть его за четыре месяца. По расчетам Месснера, как он сообщил в одном из интервью перед экспедицией, он намеревался прийти на Полюс в одно время с нами. Эта встреча обещала быть интересной, но пока… наши координаты: 74,8° ю. ш., 72,8° з. д. По сообщению о Крике, за истекшие семьдесят пять дней путешествия преодолели 756 миль, то есть средняя скорость была очень невысока — всего 10 миль в сутки. По нашим рачетам, для того чтобы преодолеть весь маршрут в жестко ограниченные антарктическим летом сроки и выйти к побережью на станцию Мирный к 1 марта 1990 года, нам надо было двигаться со средней скоростью 20 миль в сутки. Надо было догонять ускользающее от нас время, не считаясь ни с погодой, ни с усталостью. Обратного пути у нас не было, и это понимал каждый!

Сегодня я впервые получил щедрое вознаграждение за свои в полном смысле выдающиеся (потому что они каждое утро выдают меня с головой на съедение злым силам природы) труды в области метеорологии. Сама по себе погода была уже достаточно весомым подарком. Судите сами, если высокая облачность, хорошая видимость, умеренная температура (минус 26 градусов), умеренный, без «до сильного», ветер (8–10 метров в секунду), то все это можно смело расценивать как дорогой подарок не только метеорологу, но и всей экспедиции. Однако я получил куда более существенное вознаграждение в палатке Джефа и Кейзо, когда, просунув голову во входной рукав пирамиды, начал вещать ребятам о хорошей погоде, инстинктивно вдыхая дразнящие ароматы готовящегося завтрака. Джеф буквально втащил меня за плечи в палатку и усадил рядом с собой. «Подожди минутку, — сказал он интригующе, — у нас есть к тебе дело». Вслед за этим он всучил мне идеально вымытую миску и молниеносным движением опрокинул в нее содержимое небольшой, стоявшей на примусе кастрюльки. Когда пар рассеялся, я увидел, что дно миски закрывает великолепный золотисто-коричневый блин. Джеф бросил в миску аккуратно нарезанные тоненькие лепестки замерзшего масла и щедро полил все это сверху тягучим желтоватым сиропом. Масло быстро таяло, и его подвижные ручейки, смешиваясь с тягучими струйками сиропа, быстро покрыли поверхность блина тонким прозрачным слоем. «Это тебе, — сказал Джеф. — Нажимай поэнергичнее, потому что с мисками у нас плохо». Упрашивать меня, как вы понимаете, не пришлось. Я справился с блином еще до того, как погода стала проявлять первые признаки беспокойства (ветер задул посильнее), но сейчас мне было все равно — приз я уже получил.

Сегодня вышли пораньше без дискуссий о том, куда идти: впереди отчетливо виднелась группа нунатаков, замеченных еще вчера вечером. Один из них своей абсолютно правильной формой издалека напоминал египетскую пирамиду. Поверхность представляла собой главным образом голый лед, переметанный во многих местах шлейфами свежего мягкого снега. Ощутимый боковой уклон поверхности делал скольжение по ней очень трудным. Порой мне стоило больших трудов удерживать равновесие, лыжи разъезжались в стороны, палки скользили, лишая меня последней опоры. Чтобы не упасть, приходилось просто осторожно переставлять ноги, но тем не менее мы двигались достаточно быстро и без перерывов. Египетская пирамида при ближайшем рассмотрении оказалась величественной, совершенно лишенной снега и поэтому казавшейся черной скалой. Накануне вечером мы не обнаружили ее ни на одной из имеющихся у нас карт, конечно, если считать, что наше реальное местонахождение соответствовало тому, которое мы определили по карте. Решили, что если сегодня вечером координаты подтвердятся, то мы назовем эту пирамиду нунатаком «Аргос» в честь нашего верного спутника. «Ив наш век еще возможны пусть небольшие, но все-таки открытия», — думал я, проходя мимо этой пока безымянной скалы. Примерно в километре от ее подножья мы остановились, чтобы уточнить направление дальнейшего движения. В частности, обсуждался вопрос, с какой стороны обходить видневшиеся километрах в восьми впереди нунатаки Лайон. Вершины этих нунатаков были разбросаны довольно широко по обе стороны от нашего курса. Этьенн предложил пройти между ними через широкую седловину, казавшуюся нам, во всяком случае с такого расстояния, достаточно доступной. Несмотря на то что к обеду ветер вновь усилился, было заметно теплее, чем утром. Термометр показал только минус 17 градусов, то есть разность утренней и дневной температуры уже достигала 10 градусов. Мы все уже чувствовали воздействие ультрафиолетового излучения солнца, прорывающегося через обветшавшую озоновую кровлю: особенно доставалось нижней губе, принимающей прямые солнечные лучи. Именно в это время я начал остро сожалеть о том, что легкомысленно сбрил усы и бороду. Усы были великолепной защитой для губ, а сейчас приходилось уповать только на губную помаду и специальную чрезвычайно едкую мазь, изобретенную профессором Кнорром и содержащую главным образом двуокись цинка, которая при попадании на кровоточащие трещины на губах заставляла каждого из нас то и дело вспоминать родной язык. Особенно страдал Дахо, нижняя губа которого сильно распухла и вся была покрыта кровоточащими, гноящимися язвами.

После обеда начались основные приключения этого дня. Для начала я обнаружил, что прямо по курсу нас поджидает крутой спуск с одновременным сильным боковым уклоном. Ясно, что на этом спуске нарты неминуемо опрокинутся.

Я затормозил все упряжки, поднялся к ним, и мы, посоветовавшись, решили обойти опасное место, для чего изменили курс на 90 градусов и пошли строго на юг. Благополучно миновав длинный пологий спуск, мы очутились в глубокой долине, образованной двумя большими снежными надувами. Снизу нам были видны только две макушки ближайших нунатаков. Надо было как-то выбираться отсюда. Если продолжить движение по дну этой долины, то можно было, постепенно поднявшись, выйти все-таки на седловину, замеченную нами ранее, и попытаться пройти через нее, однако там мы могли натолкнуться на трещины. Оставался второй путь — обогнуть нунатаки. Посовещавшись с Джефом, мы предпочли обойти их с юга. Я начал подъем по южному склону долины, стараясь выбирать путь, приемлемый для собак. Достаточно быстро все упряжки достигли гребня южного склона, и тут я обнаружил, что дальнейшее движение в этом направлении невозможно. Снежный гребень, на вершине которого мы находились, обрывался на юго-запад, то есть в направлении нашего движения крутым уступом. Пришлось разворачиваться и некоторое время идти обратно по гребню в северо-восточном направлении. Я скользил впереди, постоянно высматривая подходящее место для спуска. Чем дальше мы отходили от злополучного нунатака, тем, естественно, ниже становился гребень — он как бы расплывался, вершина его уплощалась, а склоны становились более пологими. Наконец я нашел то, что искал. Подождав первую упряжку — а это была упряжка Джефа, — я попросил его постоять здесь на вершине, пока я не спущусь вниз и не разведаю спуска. Джеф остановился, а я, оттолкнувшись палками, заскользил вниз, быстро набирая скорость. Склон был ледяным, с высокими снежными передувами. Разгоняясь на ледяных участках, я легко гасил скорость на снежных. Во время спуска я несколько раз оглядывался, чтобы посмотреть, как дела у остальных. Оценив пологость спуска по моей траектории, Джеф, заняв привычное для себя место на облучке, начал спуск. Профессор, спешившись, бежал рядом с нартами, держась одной рукой за стойку. За ним стартовали Кейзо и Уилл. Вскоре все три упряжки, благополучно миновав этот почти полукилометровый спуск, собрались на относительно ровной поверхности у его подножья. Отсюда, от подножья, нам было очень хорошо видно, какой опасности мы избежали. Продолжи мы движение с гребня в прежнем направлении, то просто-напросто свалились бы с огромного ледяного лба высотой никак не менее 100 метров. Возблагодарив судьбу и Всевышнего за то, что те послали нам такую неплохую погоду в столь ответственный и критический момент, мы продолжили путь. Ветер заметно ослабел, правда, оставалась дымка, которая, однако, не уменьшала видимости и почти беспрепятственно пропускала солнце. Часа в четыре, когда подходили к последнему из группы нунатаков Лайон, я обратил внимание на небольшую черную точку у его подножья. Повернувшись, я помахал ребятам, чтобы привлечь их внимание. В ответ Джеф поднял вверх лыжную палку. Это означало, что он тоже заметил точку и, как затем выяснилось, естественно, раньше меня. Джеф вообще замечает все раньше, но не всегда говорит об этом. Эта черная точка все больше напоминала черный флаг, которым обычно обозначаются вехи. Мне даже порой казалось, что я вижу, как этот флаг развевается по ветру. Решили любопытства ради посмотреть, что же это такое — интересно все-таки находить какие-то следы человеческой деятельности здесь, вдали от обжитых антарктических районов. Несмотря на конец дня, я быстро пошел вперед и скоро приблизился к загадочной точке настолько, что уже мог с уверенностью различить полузанесенную снегом металлическую бочку. Ее «колыхание» на ветру следовало, наверное, отнести к еще одной из поистине бесчисленных загадок Антарктиды. Сделав ребятам знак остановиться, я подъехал к бочке вплотную. Обстукивание бочки лыжной палкой убедило меня в нецелесообразности ее дальнейших исследований. Рядом с ней я обнаружил едва торчащую из-под снега бамбуковую веху — очевидно, это был какой-то старый склад Британской антарктической службы. Я вернулся к ребятам и разочаровал их своим открытием. Миновав этот «обжитой» нунатак, я взял курс на Рекс. Заходящее солнце красиво освещало оставшиеся позади нунатаки Лайон, отчего их заснеженные западные склоны светились нежным бело-розовым светом, почему-то вызвавшим у меня очень отчетливое ощущение таявшего во рту зефира. Эти нунатаки и находящаяся где-то впереди гора Рекс были своеобразным прощальным приветом нам от Антарктического полуострова. После горы Рекс вплоть до гор Элсуорт нас ожидала бесконечная белая антарктическая пустыня. Начался подьем, и мне все хотелось достичь его вершины, так как я был уверен, что увижу оттуда гору Рекс. Но подъем не кончался, и я все шел и шел, позабыв про время, пока оно само не напомнило мне о себе достаточно настойчиво и оригинально я упал и, лежа, взглянул на часы. Было две минуты седьмого — пора останавливаться. Точно так же подумали и все остальные. Джеф, склонившись к своему велосипедному колесу, победно вскинул руки — 27,5 миль! Ура! Даешь Рекс! Ура! До Рекса оставалось около 27 миль. Однако на этой радужной ноте этот день не закончился. Как бы желая подпортить нам настроение, отказались работать обе наши печурки. Когда я залез в палатку, то увидел, как перепачканный сажей Этьенн, произнося какие-то французские заклинания, пытается собрать прочищенную — если судить по его черным рукам — печку в одно целое. Спешить нам сегодня некуда, так как мы приглашены на ужин в палатку Уилла и Дахо. Идея организации таких благотворительных ужинов принадлежит Уиллу и проводится им под лозунгом консолидации всех трансантарктических сил. Вчера вечером мы с Этьенном видели из своей палатки, как Уилл и Дахо направлялись со своими термосами к пирамиде Джефа и Кейзо, где затем долго совещались. «Мы проводили первое официальное заседание палаты погонщиков», — гордо сообщил Уилл на следующее утро. Поскольку заседание было совмещено с товарищеским ужином, то на него был приглашен в качестве наблюдателя от палаты наездников профессор. Сегодня намечалось такое же заседание палаты наездников в палатке Уилла и Дахо. Мы с Этьенном не могли принимать у себя по причине неустойчиво работающей печки. Уилл как руководитель экспедиции председательствовал на обоих заседаниях. Как и подобает настоящим наездникам, мы начали и закончили это заседание товарищеским ужином, состоящим из отварного риса, приготовленного профессором по всем правилам, и консервированной лососины. Было очень вкусно. Лагерь в координатах: 74,8° ю. ш., 74,3° з. д.

Последние несколько дней стояли удивительно спокойные безветренные вечера, которые значительно притупили мою натренированную в предыдущих боях с непогодой бдительность. Я стал ловить себя на том, что иногда оставлял вентиляционное отверстие на ночь открытым, а вчера вечером я грубо нарушил все нормы уважительного отношения к Антарктиде: забыл закрыть до конца молнию входной двери… В результате, когда я открыл глаза утром, то увидел, что Этьенн поверх традиционного спального мешка укрыт еще одним пушистым белым одеялом. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в том, что одеяло это совершенно лишнее. Попросив Этьенна минуту не шевелиться, я быстро смахнул это одеяло в угол. День начинался неярко и неторопливо, что предвещало устойчивую хорошую погоду. Первое, на что я обратил внимание, когда выбрался из палатки, были две заснеженные вершины прямо по нашему курсу. Южная была более массивной и округлой, северная выглядела поменьше и имела вид правильной пирамиды. Подножия гор были закрыты от меня все тем же ледяным куполом, на вершину которого так тщетно пытался взобраться вчера. Если судить по карте, перед нами не должно было быть более никаких гор, кроме горы Рекс. Поэтому я закричал на весь еще не совсем проснувшийся лагерь: «Рекс! Я вижу Рекс!» На мой призыв никто не выскочил из палаток, совершенно справедливо полагая, что если Рекс есть в шесть часов утра, то он, вероятнее всего, простоит и до восьми, когда придет время выбираться из палаток. Это время пришло, и все согласились, что одна из этих вершин может и должна быть Рексом. Я настаивал (без всяких на то оснований), что Рекс — это южная, более массивная вершина, но никто со мной и не спорил. По данным спутника, до горы оставалось чуть более 22 миль, по данным Джефа — чуть более 25. Говоря более понятным языком, в любом случае до нее было 35–40 километров, но видна она была очень отчетливо и выглядела отнюдь не маленькой, что позволяло судить об ее истинных размерах. Взяв на всякий случай пеленг на гору, я двинулся вперед. За мной на этот раз пошла упряжка Уилла вместе с Этьенном, далее одинокий Кейзо и последними Джеф и Дахо. Сейчас, имея впереди такой великолепный ориентир, я мог абсолютно не смотреть на компас и всецело предаться технике бега на лыжах по бесснежному льду. Катиться на лыжах по твердой, ровной поверхности было одним удовольствием. Солнце окончательно утвердилось на небе, ветер зашел с северо-востока и был практически попутным. Я все время притормаживал, чтобы не слишком далеко отрываться от собак. Однако иногда разрыв увеличивался до 350–400 метров, и мне приходилось останавливаться и ждать, пока Пэнда, поставленный Уиллом во главу упряжки, не замечал, что я стою, и молниеносно не ускорял бег. Время шло, а гора и не думала приближаться. Единственно, что изменилось в ее облике, так это то, что две разрозненные вершины соединились в одно целое снежной седловиной. В том, что перед нами гора Рекс, никто уже не сомневался. Я заметил черную точку как раз в самом низком месте седловины — ту самую точку, которую пятью минутами раньше обнаружил Джеф, Находящийся со своею упряжкой метрах в трехстах позади меня.

Я слегка изменил курс и пошел на эту точку. Мне почему-то казалось, что это и есть наш лагерь, точнее, склад с продовольствием, хотя если бы это в действительности было так, то такого склада и хранящегося в нем продовольствия нам хватило бы до Мирного. Погода продолжала творить чудеса, и на этот раз, к счастью, приятные. Обед прошел без ветра и поэтому поистине в теплой и дружественной обстановке. Столбик термометра поднялся на недосягаемую прежде высоту и остановился у отметки минус 15 градусов. После обеда мы стали подниматься в гору. Снег стал рыхлее и мягче, так что собаки начали уставать. В 6 часов я остановился. Гора Рекс была уже близко, но при такой скорости идти до нее было никак не менее двух-трех часов. Кроме того, наш прошлый опыт показывал, что рассчитывать на быстрое обнаружение склада, да и вообще на его обнаружение было нельзя. Быстро смеркалось, солнце садилось в плотную облачность, затянувшую западную сторону горизонта. Мы решили встать лагерем здесь, а завтра поутру попытаться отыскать склад. Прошли мы за сегодняшний день 26 миль и, судя по остающемуся до горы Рекс расстоянию, оба прогноза — и спутниковый, и джефовский — оказались несколько оптимистичными. Пока мы разбивали лагерь, ветерок зашел с юга, и температура стала быстро падать. За час она упала на 10 градусов и достигла минус 33 градусов. Складывалось впечатление, что за горой Рекс находится царство какой-то другой, непохожей на эту, более суровой погоды и такое внезапное резкое понижение температуры следовало, очевидно, расценивать как некоторое предупреждение нам… Ну а пока все шло своим чередом. Были установлены палатки, поглотившие сразу трех из шести участников экспедиции. Снаружи остались я, Дахо и Кейзо. Дахо постепенно приобретал навыки помощника каюра и полностью заменил Стигера в работе с собаками. Я старался помогать ему на первых порах, поскольку знал этих собак несколько лучше. Но сегодня, прежде чем я подошел к нему помочь накормить собак, профессор, предвкушая, по-видимому, предстоящую научную работу — стратиграфическое описание снежного покрова на шурфе, — совершил две грубые ошибки. Во-первых, он не приготовил заранее корм, а во-вторых — недостаточно глубоко и надежно зарыл якорь доглайна. Впрочем, возможно, виной тому был рыхлый снег. Последствия этих ошибок не замедлили сказаться. Когда профессор направился к нартам, чтобы приготовить корм, собаки, выработавшие за многие месяцы путешествий условный рефлекс на эти действия каюра, стали рваться с поводка и даже подпрыгивать высоко в воздух, справедливо требуя кормления. Ну, скажите, какой якорь сможет выдержать почти одновременные рывки десяти мощных псов! Конечно, только грамотно поставленный. В данном случае этого сделано не было. Профессор, роняя в спешке куски корма, укладывал их в ящик, чтобы нести собакам, но последовал дружный рывок, и металлический якорь, блеснув на солнце, вылетел из снега. Десять голодных собак, почувствовав свободу, помчались к застывшему на месте с прижатой к груди коробкой корма профессору и окружили его плотным, грозным лохматым кольцом. Ситуация стала критической. Правда, я не думал, что собаки нападут на Дахо — не так уж они были голодны, — но в любой момент могла начаться всеобщая потасовка, в которой мог пострадать и несчастный профессор.