Чтение онлайн

Перед старинным корпусом была квадратная площадка. Посреди неё печально сохнул неработающий фонтан, а по бокам, справа и слева от входа, росли каштаны — под ними стояли скамейки. Я сел на одну из них, чтобы стать незаметным и наблюдать за выходом — до него было метров тридцать. Там, под пышно цветущим каштаном, я просидел с полчаса и выкурил ещё три сигареты.

Я знал, что девушка с кафедры — мираж. Мне не хватит духу, когда она выйдет из учебного корпуса, подойти к ней и сказать: «Привет! Я вас, кажется, где-то уже видел». Она никогда не будет моей, и я даже не запомнил черты её лица. Но именно поэтому мне хотелось увидеть её ещё раз: я боялся, что, если когда-нибудь, снова увижу её, но уже в другой одежде, то могу не узнать. А мне хотелось её запомнить — для того, чтобы мечтать о ней и о таких, как она. Наверное, мне казалось, что, если я её ещё раз увижу и запомню её лицо, расстояние между нами станет меньше. Но, может, и наоборот: если я её не запомню, то уже и не смогу спокойно забыть.

Время тянулось. И странная стояла погода, правда, странная — её как будто и не было. Я заметил это, оттого что ничего более интересного не происходило. Не было ни солнца, ни ветра. И не ощущалась температура — абсолютный ноль по Коже. Небо, скорей, серое, чем синее, однотонное без облаков — словно выкрашенное.

Это походило на раздвоение реальности: приземлённый шум машин и разговоров существовал на фоне Большого природного безмолвия — словно Земля перестала вращаться, а этого никто не заметил, и каждый продолжает свой маршрут. Музыка кончилась, а танцоры всё танцуют.

Это походило и на огромный кинопавильон. Здесь был старый район — верхняя часть Центра — улочки с одноэтажными и двухэтажными домами. Они как нельзя лучше подходили на роль декораций.

Одна из улочек спускалась вниз к самому Центру, мимо площади Победы, пересекая главную улицу Ленина и далее, далее по наклонной плоскости — к худосочной речке, к берегу, на котором пять веков назад появились первые жилища, откуда пошёл весь город. Другая пересекала первую под прямым углом и уходила к Центральному кладбищу, тюрьме, спортивному стадиону и мемориалу Славы.

Я стал представлять праздник в его обыденности: я — студент, один или с друзьями, каждый день хожу по этим кинематографическим улочкам. В какой-то момент абстрактные друзья обрели вид девушки с кафедры. Прижавшись друг к другу, мы идём по старым кварталам и о чём-то говорим — возможно, обсуждаем, в каком местечке есть шанс уединиться.

Несколько раз я пугался, что не заметил, как Большая Грудь покинула здание незаметно для меня — в один из недолгих моментов, когда я отвлекался и отводил взгляд от выхода. Но сидеть под каштаном становилось всё томительней. Я уже не мог курить и захотелось есть.

Я отправился на поиски еды и нашёл её — в университетской столовой, в торце соседнего учебного корпуса. Утолить голод мне хотелось непременно в университете, а не где-нибудь ещё — чтобы ощутить атмосферу повседневной студенческой жизни.

Длинное помещение столовой было заполнено едва на треть. Я отстоял очередь из двух человек, взял салат из огурцов со сметаной, два блинчика с творогом, яблочный сок и сел за столик у окна, в середине зала. Скоро я понял, что ошибся — никакой особой атмосферы здесь не было, таинственные флюиды в воздухе не носились. Обычные люди — напряженные и расслабленные, одиночки и компании — приходили, ели, разговаривали и уходили. Даже считать их студентами было как-то удивительно — настолько они были обыденными.

Для разнообразия я стал смотреть в распахнутое на треть окно — на чёрную дворнягу, которая чесала ухо на противоположной стороне улицы, и на троллейбусы, проезжавшие под окном всего в пятнадцати шагах. Мне требовалось придумать повод, чтобы завтра снова приехать на работу к отцу или поделикатней выведать у него про девушку в зелёной кофточке и джинсовой юбке. Например, спросить: «У вас новая лаборантка?». «О ком это ты?» — удивится отец. «О той, симпатичненькой, — она ещё была на кафедре, когда я заходил». «А-а, ты о ней, — тут отец, не догадываясь о моём специальном интересе, назовёт её имя, фамилию и рассмеётся: — Нет, это ещё не лаборантка, она на таком-то курсе».

Когда мой взгляд вернулся в обеденный зал, атмосфера в нём сильно изменилась — в лучшую сторону. Я ощутил это, хотя и не мог понять, в чём тут дело, — пока не обнаружил, что уже несколько секунд разглядываю очередь к кассе.

Возможно, всё объяснялось странной погодой: она располагала к странным событиям. Я смотрел на джинсовую юбку, зелёную блузку, короткую косичку и целое мгновение удивлялся, что так бывает. Большая Грудь стояла ко мне спиной: у неё оказалась тонкая талия и почти узкие бедра. Сзади нипочём нельзя было предугадать, какое ошеломительное зрелище прячется по ту сторону тела. Меня кинуло в жар. Я огляделся: в длинном обеденном зале было полно свободных столиков. Она могла выбрать любой — в дальнем углу и тот, что был ближе к выходу, и тот, что посредине — и даже не заметить меня.

«Все столики заняты! Свободно только здесь!»

Сузив в глаза и сжав челюсти, я вперил взгляд в короткую косичку и изо всех сил посылал мысленный сигнал.

«Лучший столик в городе! Девушка в зелёной блузке вас ждут за этим столиком»!

Ещё до того, как Большая Грудь достала из сумочки кошелёк, на меня снизошла спокойная уверенность, что мои усилия не пропадут даром: она подойдёт к моему столику — у неё нет выбора. Даже не так: я чувствовал и словно видел со стороны: какой бы столик она не выбрала — в дальнем углу или ближе к выходу — за ним ещё до неё всё равно каким-то образом окажусь я. Но поскольку я никак не мог оказаться ни за одним другим столиком, то она могла выбрать только мой. Не исключено, что и тут причиной была странная погода: она навевала странные состояния.

А Большая Грудь, расплатившись у кассы, на мгновение остановилась, оглядывая обеденный зал. Наши глаза встретились — в последнее мгновение я успел придать своему лицу задумчивый вид. Её брови удивленно приподнялись, она улыбнулась и, не раздумывая, направилась в мою сторону.

— Привет! — весело сказала она, ставя на стол свой поднос. — А говорил: не голодный!

Наши гастрономические предпочтения оказались почти идентичны: блинчики. Внезапно Вероника совершила странный для едва знакомых людей поступок: один из её блинчиков перекочевал на мою тарелку.

— Э-э, — сказал я. — Зачем?

— Мужчины, солнышко, должны много есть, а мне двух много, фигуру надо беречь, — она слегка кокетливо улыбнулась, — Так что не спорь, старших надо слушаться.

Последняя фраза звучала шутливо и сопровождалась наставительным постукиванием пальчика по краю стола. Замечание о том, что кто-то из нас старший, мне не очень понравилось. Но в целом всё складывалось неплохо — сидя под каштаном, я мог о таком только мечтать. Блинчик нас как бы сближал, вносил в наше знакомство долю неформальности: отныне мы могли делиться блинчиками, а это уже кое-что. Ещё пять минут назад мы даже не были знакомы, а теперь нас соединял Блинчик — возможный предмет для будущих лирических воспоминаний: «Милый, помнишь, как я заставляла тебя съесть блинчик, а ты не хотел?» — «Как не помнить, дорогая: прекрасный блинчик с творогом!».

Её звали Вероника, она заканчивала второй курс филфака. Меня звали, как звали, и я был старше себя на год — через месяц мне предстояло подать документы в университет.

— Правда? — обрадовалась Вероника. — На какой факультет? К нам? На филфак?

Она настолько была уверена в моём выборе, что тут же выразила полную уверенность в успешности предприятия:

— Ну, ты-то точно поступишь!

— М-м… на математический, — это была самая наглая ложь за несколько последних месяцев, может быть, даже за весь последний год. Ответ вылетел бездумно: вероятно, мне казалось, что математический факультет произведёт более сильное впечатление, чем исторический.