Чтение онлайн

Если бы ГКЧП вместо того, чтобы вводить в Москву танки, предложил провести на центральных площадях городов и посёлков митинги в поддержку СССР, недостатка в защитниках не было бы. Но страну на тот момент возглавляли люди, чьё понимание обстановки даже близко не соответствовало тому, что от них требовалось. Поэтому всё случилось, как случилось.

Так, никуда не уезжая, мы оказались в другой стране — я не подозревал, что бывают и такие путешествия.

Вечером отец позвонил всё тому же московскому другу: тот пребывал в эйфории, и все новости из Москвы были просто великолепны, — танки покинули город, везде народные гуляния. Отец без энтузиазма сообщил, что и у нас на центральной площади царит сплошной восторг, а потом задал вопрос, который его и беспокоил:

— А как же мы? Вы же нас бросили — всех русскоязычных!

Друг оптимистично заверил, что теперь и мы, и они, наконец-то, заживём по-человечески.

Через неделю возобновились занятия в университете. Программы некоторых учебных курсов спешно перекраивались: история СССР заменялась местной историей и получала новую трактовку — советский период теперь рассматривался, как оккупация. Самые яростные обличители коммунистического прошлого вышли из рядов тех, кто в нём преуспевал больше, чем многие прочие — кропотливых знатоков Ленина, Маркса, Энгельса, держащих в уме экономические сводки пятилеток и материалы партийных съездов. Теперь преподаватели истории КПСС переключились на воспевание национальной идеи, демократии и либерализма. Со стороны столь резкое перерождение выглядело смешно, противно и заставляло сомневаться в реальности происходящего — не может же человек так измениться в столь короткое время!.. Пожилые же преподаватели, не желавшие принять кардинальные перемены, тихо уходили на пенсию. Линия разделения в университетских стенах теперь проходила не между преподавателями и студентами, а теми, кто приветствовал распад СССР и теми, кто не видел в произошедшем ничего хорошего: преподаватели русской истории задумывались о переезде в Россию или другие страны — последнее неизбежно означало смену профессии. Проще было тем, чья специализация лежала вне актуальной политики — в древнем мире, Средних веках, Ренессансе.

В атмосфере переустройства на новый лад и общей неопределённости ходить в университет стало не очень обязательно. Зарплаты преподавателей резко сократились, перед ними тоже стоял вопрос выживания — на пропуски лекций и семинаров студентами они теперь закрывали глаза. Когда мы с Шумскими три недели отсутствовали в университете, найдя подработку в качестве разнорабочих на строительном объекте, нам обоим это сошло с рук.

С января 1992-го полки магазинов внезапно наполнились — наступило товарное изобилие. Но цены сразу выросли в 6-8 раз и потом постоянно повышались: общая инфляция за года перевалили за две с половиной тысячи процентов. По всему городу росли стихийные базарчики — как правило, возле троллейбусных остановок. Товары выкладывали на газеты или на полиэтилен, торговали всем, что рассчитывали продать — от посуды, фарфоровых фигурок с комода и электрических розеток до боевых наград Великой Отечественной.

Распад СССР подвёл черту под временем, которое называлось послевоенным: вхождение в новый, постсоветский, мир знаменовало начало новой войны. Она оказалась не такой, как мы её представляли — не внешней, против единого врага с миллионными армиями и протянувшимися на сотни километров окопами, а внутренней — где линия фронта могла проходить между близкими знакомыми. В этой войне оказалось необязательным бомбить заводы и фабрики — достаточно было их обанкротить и устроить в недавних цехах торговые центры. На ней чаще погибали не от пуль и снарядов, а от возросшей в тысячи раз наркомании, отсутствия еды и лекарств, и доводящего до самоубийств отчаяния. Созидательная энергия денег свелась к минимуму — теперь она разрушала пространство, на котором ещё недавно деньги обладали вторичной ценностью, и быть очень богатым считалось постыдным.

Но началось всё с настоящих военных действий, раскиданных очагами по бывшей советской периферии. Полыхало в Таджикистане, Карабахе и Абхазии, вскоре загорелось и у нас. Бои велись в семидесяти километрах от нашего города, сразу за Днестром — в новостях упоминались названия как раз тех сёл, мимо которых мы с Шумским и Зимилисом проходили, когда ездили отдыхать после окончания школы. По ту сторону Днестра не согласилась с националистическим вектором развития молодой независимой страны — там придерживались прежних интернациональных взглядов, гарантирующих людям равные языковые права. За это с нашего берега стали обстреливать безумцев из артиллерии и бросили на подавление инакомыслия танки. Однако пушки имелись и на той стороне: они стреляли в ответ — наступление раз за разом захлёбывалось. Решительный перевес не давался ни одной из армий, обе несли значительные человеческие потери, а вместе с военными гибло и мирное население из прибережных сёл. Бойцы с передовой регулярно приезжали в увольнения, прихватив с собой автоматы, и по вечерам демонстрировали свою удаль, паля в небо. Автоматные очереди стали обыденностью — особенно на выходных. Они раздавались то относительно далеко, то где-то совсем рядом — в соседнем дворе.

Из-за боевых действий отключили газопровод — чтобы случайным попаданием снаряда не вызвать взрыв и пожар. У нас в большинстве квартир еду готовили на газе, и потому из магазинов в одночасье исчезли все электроплитки. Те, кому их не хватило, разводили во дворах костры — выдирая доски из деревянных заборов и рубя деревья. Недели через две после отключения газа исчезло и электричество. Отцовский приятель прислал из Москвы поездом примус. После его первого включения по квартире распространился бензиновый запах, и в дальнейшем было решено варить еду на лоджии. Всё это напоминало возвращение в 1930-50-е годы, которые я знал лишь по книгам и фильмам. Электричество вскоре вернули, но примусом мы продолжали пользоваться ещё несколько месяцев до возвращения газа: бензин обходился дешевле, чем киловатты.

Отдушиной оставался студенческий театр. На очередной сбор в сентябре труппа прибыла поредевший. Кто-то уже успел эмигрировать, кому-то стало не до театра, а свежего пополнения из первокурсников в новых условиях и не ожидалось. Наш режиссёр — он был всего на десять лет старше — с грустью и не без чувства вины сообщил, что в сложившихся обстоятельствах и он, как ответственный глава семейства, вынужден покинуть наш город навсегда. Прощальный фуршет устроили прямо на сцене.

Несмотря на потерю режиссёра труппу решили не распускать и обходиться своими силами: нас оставалось человек пятнадцать — для продолжения театрального праздника большего и не требовалось. Мы замахнулись на постановку сразу двух спектаклей и неожиданно получили разрешение с самого начала пользоваться большим залом — старые порядки ушли в прошлое, новые ещё не возникли. Однако почти ни разу нам не удалось собрать всю труппу целиком — на репетицию приходило в среднем человек десять, да и те прибывали постепенно. Начинали репетировать впятером-вшестером, и в зависимости от того, кто подтягивался позже, выбиралась следующая сцена. Перескакивание из пьесы в пьесу вносило сумятицу, но одновременно добавляло куража и веселья.

На одной из первых репетиций я, по привычке уйдя вглубь зрительного зала, где царил полумрак, увидел незнакомую девушку. Она смотрела на сцену так, как обычно подставляют лицо лучам солнца — слегка наклонив голову и приподняв подбородок, еле заметно улыбаясь и слегка щурясь. Её длинные волосы были стянуты в «хвост» и перекинуты через плечо на грудь. К концу репетиции у меня уже была вся информация для продолжения отношений: её зовут Наталья, она зашла посмотреть, чем мы тут занимаемся (у нас играет её одноклассница), и нет, её молодой человек не станет ревновать, если я провожу её до дома.

Позже выяснилась: настырный субъект произвёл на случайную гостью неплохое впечатление не столько приемлемой внешностью, умением непринуждённо болтать об искусстве и чувством юмора. Один из ключевых критериев определился ещё до того, как я разглядел её в темноте зрительного зала — во время моего короткого эпизода на сцене. По ходу роли мне полагалось иронично пропеть несколько строк из романса «Куда, куда вы удалились» — таким образом выяснилось, что мой доморощенный вокал можно характеризовать, как баритон. Окажись я условным тенором, предложение проводить до дома, было бы принято с настороженностью, а, возможно, и отвергнуто: жизненный опыт Натальи показывал, что теноры либо слишком эгоистичны, либо слишком легкомысленны — ни на тех, ни на других нельзя положиться.

Она училась на оперном отделении консерватории и через два года, по окончании, собиралась пробовать свои силы в театрах Австрии или Германии. Я, чтобы не ударить в грязь лицом, сообщил в ответ, что тоже вот подумываю о Москве. Так почти сразу определилось: мы с ней — попутчики до лучших времён, и нет необходимости требовать друг от друга проявления сильных чувств. Достаточно порядочности, вежливого отношения и внимания на уровне близкой дружбы.

Необременительные условия, однако, диктовали и свои правила: наши встречи запрещали плохое настроение, акцентирование на житейских трудностях и мрачных новостях. Два-три раза в неделю мы прятались друг в друге на несколько часов от бесприютности впавшего в хаос мира, и только это обстоятельство придавало нашим отношениям смысл — немного искусственный и в то же время практичный. Для меня так и осталось загадкой, был ли у нас шанс оказаться вместе, если бы прежние благополучные времена ещё продолжались (прошлое), и ужились ли бы мы в быту (будущее).

Вопреки моим представлениям о людях искусства Наталья менее всего походила на особу, витающую в облаках. Она оказалась практичной, ответственной и целеустремлённой — умела готовить вкусную еду из недорогих продуктов, на наши встречи опаздывала на больше, чем на пять минут — и то только потому, что девушкам полагается слегка опаздывать, доучивала немецкий, а заодно подрабатывала репетитором английского (в последнем мы с ней совпадали: я пробовал свои силы, натаскивая школьников по французскому).