Чтение онлайн

Мой новый друг оценивающе переводил взгляд с одной девушки на другую, и как будто думал вслух. Конечно, это была неправда: девчонки во дворике стояли симпатичные, а некоторые — и очень. Однако никто из парней ему не возразил. Моя недавняя собеседница снова обернулась. Её сын миллионера разглядывал чуть дольше — секунд пять — и внезапно перешёл на английский. Свою речь он сопроводил пренебрежительным кивком, указывающим на ноги красотки и её мини-юбку. Из его тирады я понял только «Бруклин» и ещё концовку на русском:

— Скромней надо быть.

Девица снова хмыкнула и снова отвернулась, но на этот раз она, кажется, смутилась.

— Надо позавтракать, — Севдалин, как ни в чём ни бывало, повернулся ко мне. — Потом что-нибудь придумается.

Мы вернулись на Арбат. Я продолжал гореть от стыда — и от пережитой сцены унижения, и от того, что опозорился не сам по себе, а в присутствии нового друга. При всём, при том я был страшно благодарен Севе — за то, что он одёрнул надменную красавицу и, главным образом, за то, что не стал задавать дурацких, замаскированных под сочувствие, вопросов типа: «А ты что не знал, что записываться надо заранее?»

Даже в этот относительно ранний час Арбат уже был полон людей. Москвичи от туристов легко отличались темпом движения: первые спешили на работу, вторые — неторопливо прогуливались, разглядывая арбатские дома и фотографируясь. Я чувствовал, что мы застряли где-то между первыми и вторыми.

Далеко идти не пришлось: ближайший ресторан находился как раз на углу Арбата и переулка. С виду он тоже казался малодоступным — вероятно, ещё фешенебельнее, чем на Садовом кольце — но сейчас я промолчал. Заведение только-только открылось: мы стали первыми и пока единственным посетителями. Одна из двух скучающих официанток, девушка в изумрудном фартучке и того же цвета кокошнике, направилась к нам, поздоровалась, предложила занять столик у окна, подала две папки с меню и удалилась, давая время выбрать.

К своей папке я даже не притронулся, а Сева сразу же углубился в изучение.

— Не хочешь есть?

— Я только кофе… Что ты ей сказал? Этой — только что?

— «Скромней надо быть».

— А на английском? Я в школе французский учил — ничего не понял.

Сева на миг оторвался от списка блюд.

— Да то же самое… Сказал: она даже не понимает, что вырядилась, как проститутка в Бруклине, а понтов, словно уже стала продавщицей на Пятой авеню. Как-то так.

— Ты думаешь, она поняла?

— Да какая разница?

В этот момент в ресторан вошёл ещё один посетитель, — я много раз видел его в кино и по телевизору. И теперь с некоторым удивлением наблюдал Знаменитого Артиста в живой реальности. Судя по всему, здесь он бывал регулярно — здороваясь, назвал официанток по именам, а они (сразу расплывшись в улыбках) обращались к нему по имени-отчеству. Знаменитый Артист сказал одной из официанток: «Зиночка, мне, как всегда» и прошёл в глубину зала, чтобы быть не таким заметным для окружающих. С нашего места можно было рассмотреть лишь его спину и затылок.

Севдалин Знаменитого Артиста, конечно, тоже узнал. Но на него появление живой кинозвезды произвело куда меньшее впечатление, чем на меня. Он задумчиво разглядывал спину знаменитости, потом неожиданно встал.

— Ты куда?

— Я же говорил: что-нибудь придумается.

Если бы я успел — ухватил его за руку. Но Сева уже пересекал зал. Во мне снова загорелась надежда и одновременно сильное смущение, что из-за меня человеку не дают спокойно позавтракать.

Он обошёл столик Знаменитого Артиста, кивнул, что-то произнёс (понятно, что). Выслушал ответ. Снова заговорил, рукой указал в мою сторону. Знаменитый Артист даже не стал оборачиваться. Видимо, что-то сказал Севдалину — тот несколько раз кивнул, показывая, что всё понимает. Опять что-то произнёс и после небольшой паузы махнул мне рукой, призывая подойти.

Я встал и зашагал, больше всего опасаясь споткнуться обо что-то невидимое. Сочтя свой долг выполненным, Сева отправился обратно к нашему столику: когда мы поравнялись, он легонько хлопнул меня по плечу.

Я предстал перед Знаменитым Артистом — теперь он был кем-то вроде приёмной комиссии. Его лицо выглядело сильно старее, чем в фильмах десяти-двадцатилетней давности, что было и понятно, и всё же непривычно. Кивком головы Знаменитый Артист предложил мне занять стул напротив него.

— Опоздал на прослушивание? — спросил он знакомым экранным голосом.

На несколько мгновений возникло ощущение, что нас снимают в фильме.

— Да.

— Вот и хорошо, — произнёс он негромко, глядя мне прямо в глаза. — И правильно. Не иди в артисты — несчастная профессия. Зачем тебе?.. Артисты — люди подневольные. Что дадут, то и играют. Редко кому хорошее достаётся: ролей — мало, артистов — много. А сейчас и зрителей почти не осталось. Нищенствовать будешь, жёны станут уходить, спиваться начнёшь. Ты на меня не смотри — мне повезло. Да и время другое было. Я и своих детей отговорил, а у них имя было бы и связи: на какую-никакую работу хватило бы. Но зачем им эти крохи? Пусть дома, с семьями, живут, а не мотаются по съёмкам и гастролям, как я. Твои-то родители знают?

Тут стоило соврать: да, знают. Но почему-то в этот раз у меня не получилось — и голос, и взгляд Знаменитого Артиста были наполнены какой-то усталой-усталой от многолетнего употребления жалостью. Очевидно, она адресовалась не только мне, но ещё сотням людей, которых Знаменитый Артист повидал на своём творческом веку — людей, чья артистическая карьера не задалась, и судьбы оказались сломлены.

Я кашлянул:

— Нет, не знают.

— Вот видишь…, — я подтвердил его худшие опасения. — Раньше мальчишки на фронт сбегали — так они за Родину готовы были погибнуть. А ты ради чего в артисты сбежал? Кому станет лучше, если ты свою жизнь погубишь? С чего ты вообще взял, что ты — артист?

Последний вопрос поставил меня в тупик: над ним я просто не задумывался. И теперь, понятно, не собирался рассказывать ни о женитьбе Шумского с Сухановой, ни о расставании с Натальей, ни о встрече с Кумой — ни даже о нашей студенческой труппе.

Ответ всё же нашёлся (он показался мне убедительным): в разных обстоятельствах я веду себя по-разному: в одних компаниях — так, в других — иначе, в-третьих — ещё как-то: я склонен к лицедейству.

— А кто так не делает? — в голосе Знаменитого Артиста неожиданно послышалась добродушная усмешка. — Почти все так себя и ведут — подстраиваются под окружение. «Весь мир — театр. В нём женщины, мужчины — все актёры» — читал у Шекспира?.. Не всем же в театральный поступать! Ты про социальные роли говоришь — их и играешь. Для сцены этого мало. Нужна индивидуальность, свои яркие особенности — чтобы зритель тебя замечал, запоминал, хотел увидеть снова. Знаешь, как бывает в театре? Играют два актёра одну и ту же роль по очереди: одному аплодируют, другому нет. Почему? Второй вроде бы и всё правильно делает, профессионально, а реакции — ноль. Иногда может даже копировать жесты и мимику первого. Но зрителя не обманешь: он чувствует, где талант, а где посредственность, где оригинал, а где подражатель. Уверен, что у тебя это есть?..

Прямой вопрос требовал такого же прямого и решительного ответа. Но я вдруг испугался, что Знаменитый Артист спросит, давно ли мне пришло в голову податься в актёры. Правда про три недели его рассмешит, а, может, и рассердит: чего я морочу ему голову? А соврать — так ведь речь обо мне. Какой смысл врать самому себе?

— Знаешь, что самое страшное в нашем деле? — донеслось до меня. — Актёры живут чужими жизнями — и когда есть роли, и когда их нет. Когда они есть — это профессия. А когда их нет и не предвидятся — до безработного актёра начинает доходить: он никому не нужен потому, что выбрал не свою жизнь. Мог бы стать инженером, учителем, строителем, врачом — приносить людям пользу. Но ему уже сорок и поздно что-либо менять — вот где трагедия. Так что ты подумай: средних актёров и подражателей в театре и без тебя хватает — зачем тебе становиться ещё одним?..