Чтение онлайн

Но зло, как и беда, не приходит в одиночку. На совете царедворцев обнажил саблю Сеид-Мухаммед — старший из оставшихся двоюродных братьев Мадэмина,

Случилось это неожиданно, когда сановники, собравшись в тронной зале, зловеще улыбались и облегченно вздыхали, узнав о смерти претендентов от туркмен. Сеид-Мухаммед, пребывающий как всегда в блаженном опьянении после принятого терьяка, заявил:

— Якуб-мехтер, а почему бы мне не сесть на трон? Старше меня никого не осталось.

— Дорогой, мы все уважаем вас, — вежливо заговорил и заулыбался визирь, — но надо как следует подумать. Вы же знаете, что Абдулла-бий — ваш родной брат, помня о вашей болезни, уже объявил себя ханом, Мы ждем его возвращения.

— Абдулла сосунок! — вспылил Сеид-Мухаммед. — Абдулла сосал сиську матери, когда я скакал на коне!

Визирь, зная, что Сеид-Мухаммед не пользуется ни малейшим авторитетом, ядовито сострил:

— Абдулла забавлялся сиськой матери, а вы в то время сосали чилим и предавались высшему блаженству безумия.

— Как смеешь, ты, Якуб-мехтер! — Сеид-Мухаммед выхватил из ножен саблю и занес ее над головой визиря.

Все ахнули, кто-то из сановников успел схватить наследника за руку и отвести удар. Сабля выпала, а самого скрутили и увели. Посадили его в пустую келью, оставили терьяку и закрыли на замок. Целый час Сеид-Мухаммед колотил кулаками и ногами в дверь, угрожая расправой, но все же успокоился, — принял крошку терьяка и запел заунывную песню...

Абдулла-хан въехал в Хорезм как полновластный хозяин. Пока он следовал от Питняка до Хивы, сотни и тысячи хивинцев выходили ему навстречу, жалуясь на иомудов, которые, пользуясь отсутствием повелителя, разграбили все богатые усадьбы на каналах Газават, Шах-абад и Палван-ата Абдулла-хан то хмурился, то кривил в злой усмешке губы, обещая наказать иомудов. Подъезжая к Хазараспским воротам и оглядывая синие минареты Хивы, хан распорядился: войска в город не вводить — расположиться лагерем в окрестностях столицы, ждать его фирмана.

В день его возвращения знать устроила шумное празднество официального возведения хана на трон. По старинному обычаю, идущему от Чингис-хана, вновь назначенного властелина несколько раз подбросили на белой кошме, затем посадили на трон в дали в руки золотой скипетр. Абдулла-хан тотчас распорядился снабдить войска провиантом и боеприпасами и, пробью только одну ночь во дворце, вновь отправился в поход.

Хивинцы двинулись к устьям каналов во владения туркмен-иомудов. На всем пути, где несколько дней назад промчались туркменские джигиты, воины хана видели следы разрушений и пожара. На берегах канала валялись обугленные корпуса каюков, разбросанные сети, дохлые собаки и лошади. Ворота в глухие хивин ские дворы были сорваны, в огородах все вытоптано, дома опустошены. В селениях безлюдно. Часть хивинцев бежала в Хиву и Хазарасп, другие погибли от огня в сабель или уведены в пески.

Сарбазы, охваченные жаждой мести, врывались в туркменские селения, но они тоже были пусты. Лишь наиболее зажиточные иомуды — верные слуги хивинских ханов — встречали сарбазов. Выходя навстречу с хлебом, кланялись униженно и кляли своих разбойников. Вряд ли в их словах и поклонах была доля искрен ности, да что поделаешь, если у тебя своя усадьба о домами и айванами, сад, меллеки и поблизости поля, засеянные джугарой и пшеницей! Зажиточные туркмены кормили ханскую знать. Абдулла-хан рассудил: «Месть, конечно, полезна для всех, но еще полезнее собранная дань». И хакимы осторожно обходились с туркменскими баями: принимали от них подарки и охотно садились к котлам с жареной бараниной и пловом.

Основные же силы туркмен, возглавляемые аксакалами и сердарами, отступив в Змукшир, поджидали хана в стенах крепости. Абдулла-хан, давший на совете придворных слово проучить иомудов, спешил в Змукшир, каждый день оставляя позади Зей, Хайрабад, Ташауз. Некоторые вельможи заявляли: «Спешить в этом деле неразумно, ибо войско, собранное с разных сторон, нас еще не догнало, войско же, находящееся при вас, очень незначительно...» Хан на подобные предостережения лишь хмурился и обзывал осторожных биев и аталыков трусами. В местечке Дикаденк его встретили иомуды.

Атамурад, после возвращения из Серахса выбранный на должность главного хана куня-ургенчских иомудов, Кара-кель из Газавата и Мухамед-Фена из Кунгра да, как только увидели подходящие к Дикаденку передовые отряды хивинцев, мгновенно развернули свои боевые порядки и ринулись на врага. Грозный человеческий рев и звон сабель заполнили равнину. Кони и люди сшиблись, словно две гигантские волны, смешались в ревущем водовороте и, прорубившись сквозь плотные ряды, вновь собрались в боевые порядки по ту и другую стороны. Снова разнесся грозный клич, и туркменские сотни бросились на поредевший строй хивинцев. На этот раз Абдулла-хан не выдержал. Отбиваясь от наседавших джигитов, он увидел, что войско его обратилось в бегство, и сам развернул коня. Этого только и ждали иомуды. Началось преследование. Обезглавленные всадники валились с коней, спотыкались и падали лошади, погибали под копытами и телами коней раненые. Резня продолжалась до тех пор, пока последний отступающий не свалился с лошади, сраженный саблей, а тысячи оставшихся за спинами у туркмен подняли и опустили на голову руки.

В сражении пали Абдулла-хан и многие его бии и аталыки. Хана отыскали в груде трупов, обезглавленного, с раздавленным телом. В числе пленных оказались и многие знатные вельможи, среди них Мухаммед Нияз-инак — ближайший родственник погибшего хана. Кут-луг-Мураду — брату Абдуллы и нескольким сановникам все же удалось бежать с поля боя. Раненый, в темноте ночи он вышел на хивинскую дорогу и добирался до Хивы больше суток. У стен города его узнали нукеры, посадили на коня и доставили во дворец. Кутлуг-Мурад был очевидцем гибели Абдуллы-хана.

Подавленный Якуб-мехтер приказал закрыть все ворота Хивы, а жителям приготовиться к возможной обороне, ибо иомуды не упустят случая приступить к осаде столицы. И вновь Якуб-мехтеру пришлось свершить еще один ритуал — ритуал восшествия на престол хивинского хана Кутлуг-Мурада...

Между тем в стане туркмен шли споры и разногласия: идти на Хиву или же утешиться достигнутым. Наиболее спокойные и мудрые аксакалы советовали на горячиться. Не лучше ли подумать о взятом в плен родственнике погибшего хана Мухаммед Нияз-инаке? Разве недостоин этот благородный юноша стать властелином Хорезма? В нем течет кровь кунградских маградитов!

Мухаммед Нияз-инак и в самом деле был очень привлекателен собой. Рост, осанка, утонченные манеры, спокойный голос и рассудительность — все при нем. Атамурад и Кара-кель пригласили его к себе.

— Красавец, мы решили сделать тебя ханом Хивы, потому что Кутлуг-Мурад нам не нравится, — объявил Кара-кель. — Что ты на это скажешь?

— Кому быть ханом — воля самого Аллаха, — уклонился от прямого ответа Мухаммед-Нияз.

— Если так рассуждать, дорогой инак, то ваш Якуб-мехтер превыше Аллаха — ведь он сажает на трон то одного, то другого хана,— Атамурад сурово посмотрел на пленника — Известно ли тебе, что Кутлуг-Мурад, как только сел на трон, сразу затребовал тебя, чтобы отрубить голову?

— Зачем ему моя голова? — насторожился Мухам мед-Нияз.

— А затем, что в Хиве уже давно идут слухи, будто туркмены не сегодня-завтра посадят на престол тебя, а Кутлуга сбросят в яму мертвецов. Ты подумай, как тебе поступить. Мы обещали хану выдать тебя. Но помни: возвращение твое равно смерти. Выход у тебя один — ты должен убить Кутлуг-Мурада и занять ханский трон...

Вскоре двенадцать тысяч всадников выступили из Змукширской крепости и направились к столице хивинского ханства. Впереди войска вместе с сердарами ехал Мухаммед-Нияз. Он не знал, какая судьба ожидает его, н опирался слабым духом на обещание Атамурада: «Если ты будешь вести себя разумно и делать все, что мы будем тебе говорить, ты станешь ханом, а мы — твоими советниками. Если выйдет не по-нашему — отправишься в преисподнюю». Чтобы претендент на ханский трон не отягощал себя тяжкими мыслями, Кара-кель, ехавший справа, время от времени взбадри вал в нем упавший дух.