Чтение онлайн

Брат Макарий, спокойно потягивая мед, благодарил судьбу. Пан Гемба обратился к нему:

– А ты, поп, кто таков?

– Бедный монастырский служка, убогий квестарь у отцов-кармелитов, на одном месте долго не засиживаюсь, где день, где ночь – вот и сутки прочь, поклонился брат Макарий с добродушной улыбкой.

– Это твой собрат, – сказал шляхтич своему щуплому спутнику.

Тот сложил руки на груди и закрыл глаза. Пан Гемба вновь обратился к квестарю:

– Это пан Литера, муж ученый, служит мне, помогая моей голове своими научными изречениями. За это он может и выпить и закусить, чего только пожелает. У меня хватит денег на такие… как их там?

– Expensa, – подсказал пан Литера, – расходы.

– Вот именно. Как раз это я и хотел сказать.

– Очень, очень приятно познакомиться с панами, потому что я хоть и незнатного рода, но думаю, что вы не побрезгуете беседой с бедным человеком.

– Посмотрим, – пробормотал шляхтич и подвинулся к жбану, который тем временем ловко поставил на стол Матеуш.

– Дайте и ему, – показал пан Гемба на своего спутника, выпив залпом кубок и наливая другой.

Пан Литера жадно присосался к посудине. Сопя от удовольствия, они быстро опустошали содержимое жбанов.

Брат Макарий занялся жарким. Кусок бараньей ножки, сильно натертый чесноком, политый соусом из кореньев, распространял вокруг тонкий аромат, от которого сводило челюсти. Более изысканное блюдо трудно было представить. Мясо просто таяло во рту и возбуждало благородную жажду, утоляемую, густым пивом, приятным как амброзия, а оно в свою очередь вызывало волчий аппетит, вновь сменявшийся приятной жаждой. Очаг пылал вовсю, и, искры с треском летели в разные стороны. Матеуш подбросил в огонь несколько веток можжевельника, и курную избу заволокло дымкой, такой приятной и душистой, что казалось, будто ужин происходит в небесах, где к прелести выпивки присоединяется блаженство общения со святыми всех чинов. Пан Гемба, осушив объемистую посудину, распустил пояс, швырнул в угол шапку, снял сапоги и, задыхаясь от восторга, полученного от первой встречи с жбаном, спросил квестаря:

– Ты зачем, ваше преподобие, носишь монашескую рясу? Не затем ли, чтобы пробраться ближе к богу, а еще поближе – к денежкам?

Брат Макарий отложил огромный кусок баранины и, не обращая внимания на стекавший по бороде жир, ответил:

– Угадал, милый пан, словно в воду глядел. Нет ничего лучше этих двух вещей для человека: полного кошелька и души, преисполненной милостью божьей.

– Ну, что ты на это скажешь? – обратился пан Гемба к своему секретарю.

Тот благоговейно вознес очи к потолку и ответил:

– Он богохульствует. За такую ересь ждет тебя кара a vindice manu Dei. Perdito tua ex te [7] .

– Вот именно, – поддакнул пан Гемба, но тут же добавил: – Ничего я не понял из того, что ты сказал.

Пан Литера, сложив на груди руки, пребывал в небесах.

– Не печалься об этом, милый пан, – засмеялся квестарь, поднимая кубок с вином, – Латынь тем-то и хороша, что ее не надо понимать. Лишь бы балакать на ней.

– Ты прав, – согласился шляхтич, – умному такая премудрость ни к чему. Поэтому-то я взял из семинария вот этого брата Ипполита и сделал его своим секретарем. Таким видным особам, как я, не к лицу заниматься глупостями.

Беседа прекратилась, так как Матеуш, помня советы квестаря, старался что было сил показать все великолепие своей кухни. Вошел Войтек, сгибаясь под тяжестью поросенка, хитроумно разукрашенного гарниром в сдобренного приправами из кореньев, один запах которых туманил голову. Когда поджаренная корочка захрустела на зубах, а выдержанное венгерское улучшило к тому же вкус чудесного жаркого, наступила полнейшая тишина, и только отдаленный лай собак, доносившийся с поля, да ветер, завывавший в ветвях деревьев, напоминали о существовании внешнего мира. Справившись лишь с половиной поросенка, приятели вынуждены были сдаться. Для передышки они еще раз приложились к жбану с вином.

– Уф-ф! – перевел дух пан Гемба. – Неплохо жить на свете.

– Да, совсем неплохо, – подтвердил брат Макарий.

– Ты, братец, вижу, выпить не дурак, как и я, – начал философствовать шляхтич, – хоть ты и низкого рода. Странно, что природа уравняла нас в этом отношении.

Квестарь беспомощно развел руками.

– Полный кувшин меда я всегда ценю выше добродетели воздержания. Ведь эта посудина позволяет человеку согрешить, а стало быть, и покаяться, восплакать над грехам» своими, а это, как всем известно, – прямой путь на небо, к вечному блаженству.

– Неплохо сказано, а? – толкнул шляхтич в бок своего секретаря.

Пан Литера встал и единым духом выпалил:

– Omnium animi sunt immortales, sed bonum for-tiumque divini [8] .

– Вот именно, – махнул пан Гемба рукой; это означало, что он опять ничего не понял в такой замысловатой фразе.

Когда с поросенком и гусем, зажаренным в сметане с мелко порезанными сушеными грибами и перловой кашей, все было покончено, на столе появилась жареная кровяная колбаса с тушеной капустой – лакомство, перед которым не устоял бы и наевшийся до отвала человек. И вновь на столе появилось чуть горьковатое пиво. Гости как могли расхваливали мастерство Матеуша, который пристроился в конце стола и с нежностью следил, как обжираются участники пиршества.

Один лишь раз для успокоения совести он потревожил шляхтича вопросом:

– Правда ли, вельможный пан Гемба, что обо мне говорят, будто я попал в страшную беду и не могу уж никого угостить как следует?

Пан Гемба не уловил озабоченности в голосе корчмаря и не задумываясь выпалил:

– Рассказывают и похуже, не сойти мне с этого места, да мне-то ни к чему.

– Ай-ай-ай, – запричитал Матеуш и чуть не плача побежал к вертелам.

Пан Гемба, рассмеявшись, подмигнул квестарю:

– Хоть я никогда не слышал ничего подобного – не будь я Гемба герба Доливай, – но этого прохвоста следует припугнуть, а то еще загордится, а от этого кушаньям только вред будет. А ты, братец мой, хоть и монах, а брюхо-то отрастил не меньше моего. И в этом, как ни странно, природа также уравняла нас, хоть ты и низкого рода. Очень это удивительно.

– Ты, пан, хорошо разобрался в подлых замыслах корчмаря, – похвалил квестарь, – а что касается брюха, то скажу тебе: у кого нет брюха, тот не имеет никакого веса среди смертных. Только оно устанавливает надлежащую пропорцию между разумом и всякими другими низменными наклонностями человека.

– А ты нравишься мне: толков и на язык боек, – сказал довольный пан Гемба. – Брюхо не дает задумываться над будущим. Что ты скажешь на это, пан Литера?

Заморыш, не отрывавшийся ни на минуту от жбана, продекламировал, ударяя ножом о край стола:

– Venturae memores iam nunc estote senectae [9] .

– Эх, и дурак же ты, пан Литера, я тебе ни на грош не верю, хотя и не понимаю, что ты там болтаешь. Одно меня лишь печалит, почтенный поп, обратился пан Гемба к квестарю, – что от еды у меня живот пучит и ветры бывают. Как думаешь, это не в наказание за обжорство?