Чтение онлайн

В «Сан-Рафаэле» был час завтрака, и, как всегда во время этой трапезы, атмосфера была наэлектризованной. В пригородах за завтраком всегда так. Над пиршеством тяготеет призрак уносящегося вдаль поезда, превращая обычно уравновешенных людей в комок нервов. Познакомившись с мистером Ренном на Флит-стрит после дневной трапезы, вы сочли бы его очень приятным, спокойным пожилым джентльменом, если и грешащим, то только мягкостью. За завтраком у него могли бы многому поучиться бенгальские тигры.

— Этблгдк? — ахнул он на утреннем диалекте пригородов, когда слова прорываются сквозь поджаренный хлеб с мармеладом.

— Нет, это не был гудок, милый, — заверила его Кей. — Я же говорю, у тебя еще масса времени.

Немного успокоившись, мистер Ренн продолжал питаться. Он расправился с хлебом и потянулся за чашкой с кофе.

— Ктрычс?

— Еще только четверть.

— Ты уврна, твчасы нврт?

— Я вечером их проверила.

В этот миг издали донесся еле слышный гармоничный перезвон.

— Вон куранты колледжа пробили четверть, — сказала Кей.

Лихорадка слегка отпустила мистера Ренна. Раз еще только четверть, ему нечего опасаться. Можно посидеть и поболтать. Можно даже мешкать и мешкать. Он чуть-чуть отодвинул стул и закурил сигарету.

— Кей, дорогая моя, — сказал он. — Я все думаю… про этого молодого Шоттера.

Кей подскочила. По странному совпадению она в этот момент тоже думала про Сэма. Ее раздражало, что она думает о Сэме, но она то и дело ловила себя на этом.

— Мне кажется, нам следует пригласить его как-нибудь пообедать у нас.

— Нет!

— Но он так ищет дружбы! Не далее чем вчера он спросил, нельзя ли ему как-нибудь заглянуть к нам попросить садовую тележку. Он сказал, что, насколько ему известно, в пригородах это обязательный первый ход для установления добрососедских отношений.

— Если ты пригласишь его на обед, я куда-нибудь уйду.

— Не понимаю, почему ты питаешь к нему такую антипатию.

— Питаю, и все.

— А он как будто чрезвычайно тобой восхищается.

— Да?

— Все время заговаривает о тебе — спрашивает, какой ты была в детстве, так ли причесывалась или по-другому и еще всякую всячину.

— А!

— Я бы предпочел, чтобы ты относилась к нему помягче. Мне бы хотелось встречаться с ним и в нерабочие часы. Я нахожу его очень приятным юношей, а редакции он крайне полезен. Избавил меня от странички Тетушки Исобель. Помнишь, как я ненавидел ее писать?

— И это все, что он делает? Мистер Ренн весело усмехнулся.

— Отнюдь, отнюдь, — сказал он с улыбкой.

— Чему ты смеешься?

— Я вспомнил, — объяснил мистер Ренн, — вчерашний случай. Ко мне явилась Корделия Блэр с одной из своих обычных претензий…

— Только не это! — сказала Кей с сочувствием. Она знала, как донимают ее дядю авторы женского пола, являющиеся в редакцию «Домашнего спутника» Пайка со своими обидами; и из всех этих даровитых созданий мисс Корделия Блэр внушала ему наибольший ужас. — Что случилось теперь?

— Оказывается, иллюстратор «Пылающих сердец» нарисовал Лесли Мордайка в смокинге, а не во фраке.

— Почему ты не ставишь этих баб на место, когда они начинают тебя допекать? Ты не должен быть с ними таким обходительным.

— Ничего не могу поделать, дорогая, — жалобно сказал мистер Ренн. — Не знаю почему, но достаточно одного вида чем-то расстроенной дамы-романистки, и у меня душа уходит в пятки. Иногда я жалею, что не я редактор «Милых крошек» или «Наших пернатых друзей». Не думаю, чтобы к Мейсону врывались возмущенные детишки или негодующие канарейки — к Мортимеру… Но я хотел тебе рассказать… Когда я услышал ее голос в приемной, то быстро ознакомил с фактами молодого Шоттера, и он благороднейшим образом вызвался пойти туда и успокоить ее.

— Не представляю себе, как он мог бы кого-нибудь успокоить.

— Ну, на мисс Блэр он, во всяком случае, повлиял самым поразительным образом. Заглянул в кабинет через десять минут и сообщил, что все улажено и она удалилась в прекрасном настроении.

— А он рассказал, как ему это удалось?

— Нет. — У мистера Ренна вырвался еще -один веселый смешок. — Кей, это невозможно… ты же не воображаешь… ты же не думаешь, что он, невзирая на краткость их знакомства, поцеловал ее, а?

— Я бы сказала, что это вполне вероятно.

— Ну, должен признать…

— Не смейся этим жутким, людоедским смехом, дядя!

— Ничего не могу с собой поделать. Я ничего видеть не мог, ты же понимаешь. Я ведь был в кабинете, но слышал вполне определенные звуки, которые позволяют заключить…

Мистер Ренн умолк. Вновь до его ушей донесся дальний мелодичный перезвон. Но теперь воздействие было отнюдь не успокоительным. Мистер Ренн превратился в клубок лихорадочной энергии. Метался по комнате, схватил шляпу, уронил ее, подобрал, уронил портфель, поднял портфель и уронил палку. К тому времени, когда он вылетел из дверей со шляпой на голове, портфелем в руке и с палкой, свисающей с локтя, могло показаться, что по «Сан-Рафаэлю» пронесся смерч, и Кей, проводив его, вышла в сад, чтобы немного прийти в себя.

Утро было солнечным, приятным, и она направилась к своему любимому местечку в тени ветвей могучего дерева, простиравшего их над краем лужайки, — благородного дерева, такого раскидистого, как то, что некогда укрывало деревенского кузнеца. Строго говоря, оно принадлежало «Мон-Репо», ибо его корни находились в земле этого владения, но его ветви тянулись далеко над изгородью, а потому «Сан-Рафаэль», вопреки всякой справедливости, что так часто случается в делах человеческих, бесцеремонно пользовался всеми благами его тени.

Кей села там и, пока легкий ветерок поигрывал ее волосами, предалась размышлениям.

Она чувствовала себя тревожно, неуверенно и — что с ней случалось редко — впала в уныние. Она уже давно выдрессировала себя не тосковать по исчезнувшей роскоши Мидуэйза, но когда тоска ее одолевала, случалось это всегда в утренние часы. Хотя она почти с полным успехом приспособилась к условиям жизни в «Сан-Рафаэле», у нее не всегда доставало на это сил после пригородного завтрака.

В Мидуэйзе утренний прием пищи был так нетороплив, так упорядочен, так обилен, так проникнут всем, что делает загородную жизнь богатых людей столь восхитительной! Трапеза журчащих голосов и шуршания газет, солнечных лучей, сверкающих на столовом серебре летом, огня, весело пылающего в каминах зимой, — вольная трапеза, дышащая достоинством и комфортом. Завтрак в «Сан-Рафаэле» был практически животным поглощением еды и каждое утро с новой силой действовал ей на нервы.