Чтение онлайн

После сбора всей информации о кандидате в работники радиостанции Ганс Фишер часто проводит с ним беседу. На меня она не произвела большого впечатления (я прошел через гораздо более трудные испытания), но я знаю людей, которые сознательно избегали Фишера, а вызова к нему в кабинет просто боялись. Вероятно, он мог быть мало симпатичным и очень дотошным в своих вопросах. Директор по кадрам радиостанции «Свободная Европа» Рассел Пул подписывал решение о принятии на работу лишь после получения одобрения Ганса Фишера.

Каждый вновь принятый должен собственноручной подписью в присутствии свидетеля, то есть другого работника радиостанции «Свободная Европа», подтвердить, что он принял к сведению и обязуется строго выполнять инструкцию по внутренней безопасности, разработанную Security office (бюро безопасности). В период моей работы на радиостанции «Свободная Европа» эта инструкция стала еще более строгой. Работникам радиостанции нельзя было ездить в социалистические страны, контактировать с их дипломатическими, торговыми или культурными представителями. Запрещалось также звонить лицам, проживающим в социалистических странах.

О каждом, даже случайном, контакте с гражданами этих стран следовало докладывать в Security office. Работник «Свободной Европы» обязан был сообщать, при каких обстоятельствах установлен контакт, кем является особа, с которой он разговаривал, где эта особа живет, какие имеет политические взгляды и т. п.

Принятый на работу должен быть также сфотографирован на радиостанции «Свободная Европа». Личные документы, выдаваемые радиостанцией или с ее помощью (на радиостанции существовало специальное бюро, занимавшееся получением виз, паспортов и т. п.), были снабжены преимущественно фотографиями, выполненными собственным фотоателье.

В первый день я должен был посетить множество комнат в обширном здании радиостанции. Путешествие заняло у меня почти целый рабочий день. Однако я успел на аудиенцию у директора польского отдела Яна Новака, который уже ждал меня.

Новак принял меня доброжелательно, но недвусмысленно дал понять, что ждет от меня выражения признательности за великодушный жест. В конечном счете от него зависело, буду ли я принят сюда на работу. Я знал об этом и не обманул его ожиданий: благодарил его горячо, не скупясь на приятные слова. Он получил то, чего хотел. В этой роли я выступил, пожалуй, безупречно.

В кабинете директора я вновь был представлен Казимежу Заморскому, которого Новак специально вызвал. С Заморским я познакомился за год до этого, когда в первый раз приехал в Мюнхен. Тогда он был для меня лишь одним из руководителей польской редакции, теперь я стал его непосредственным подчиненным. Таким образом, мне необходимо было сразу приспосабливаться к существующей субординации, чтобы не совершить какого-нибудь промаха. В присутствии Заморского Новак проинформировал меня о подготавливаемой программной конференции польского отдела (обычно его называли «польская редакция») и предложил мне выступить на ней.

— Мы очень рассчитываем, что вы выскажетесь, — настаивал он. — Прошу подготовиться к этому выступлению. Я хотел бы, чтобы вы, как человек, который недавно покинул Польшу, рассказали нам, как польский народ оценивает свое положение. Особенно нас интересует проблема молодежи: что думают и как смотрят на свое положение студенты, молодые рабочие, крестьяне?..

Новак явно возвращался к теме беседы, которую я однажды имел с ним, а позднее — с американцем по фамилии Браун. Тогда меня спросили: «Предположим, что в Польше рушиться коммунистический строй. Могло бы молодое поколение поляков в такой ситуации представить себе реставрацию частной собственности на банки, крупные предприятия, создание заново больших поместий и восстановление родовых имений?»

Я рассмеялся тогда и начал объяснять, почему это невозможно. Помню, что употребил выражение: «Уж не настолько они тронутые, чтобы клюнуть на это», которое очень понравилось Новаку, так как он услыхал его, кажется, в первый раз. В польской редакции радиостанции «Свободная Европа» отдают себе отчет в том, что польский язык, которым они пользуются, начинает отличаться от живого языка, на котором разговаривают в Польше, постоянно изменяющегося, обогащающегося новыми выражениями и идиомами. Впрочем, я сам после возвращения в Польшу испытывал трудности в нахождении нужных слов. Те, кто слушал мои выступления по телевидению сразу же после моего возвращения на родину, наверное, согласятся со мной. Чтобы избежать языкового отчуждения, на радиостанции «Свободная Европа» для редакторов подготавливается своего рода словарик современных польских слов и выражений. Однако большинство польских сотрудников не умеет пользоваться этим словарем. Исключением может являться Тадеуш Новаковский-Ольштынский, но он писатель, и, как мне кажется, даже способный.

Поставленный мне Новаком вопрос относительно взглядов молодежи в Польше был, как я узнал позже, важной тестовой проверкой. Американцы, то есть владельцы и фактические руководители радиостанции «Свободная Европа», на рубеже 1964—1965 гг. перестроили радиопрограмму на польском языке, так как пришли к выводу, что примитивный антикоммунизм и полное отрицание всего социалистического не вызывает отклика среди слушателей в Польше. Они стали выпускать в эфир материалы ревизионистского содержания, следуя новым концепциям политической стратегии и тактики США по отношению к социалистическим странам. Между моментом, когда бывают сформулированы принципы действий, и их практическим применением проходит, как правило, определенное время. Этот период необходим для того, чтобы общие положения приспособить к геополитическому направлению действия, придать ему определенную пропагандистскую форму, учесть интересы и пожелания потребителя. Поисками формулы для американской ставки на ревизионизм в Польше, которую могли бы принять на вооружение специалисты психологической войны, занялась парижская «Культура» и ее публицисты, особенно Юлиуш Мерошевский. Разумеется, «Культура» делала это не по собственной инициативе и не за свой счет. Этот ежемесячный журнал и его сотрудники являются, как и радиостанция «Свободная Европа», собственностью ЦРУ. Ян Новак, первое лицо в польском отделе «Свободной Европы», иногда конкурирует с графом Ежи Гедройцем, шефом парижской «Культуры». Однако в принципиальных вопросах, как я смог убедиться, они тесно сотрудничают. К этому вопросу я еще вернусь. Пока же только напомню, что парижская «Культура» — это своего рода лаборатория, в которой американцы испытывают свои проекты политических диверсий, проверяют, годятся ли они для деятельности на Польшу и поляков. То, что признают проверенным, передают для более широкого применения в польских программах радиостанции «Свободная Европа». Совсем случайно я узнал, что вопросы о возможном возвращении частной собственности ее владельцам задавали также другим кандидатам для работы на радиостанции «Свободная Европа». Некоторые простаки, не замечая нового курса «Свободной Европы» и желая, очевидно, показать себя решительными людьми, пытались утверждать, ссылаясь на якобы имеющиеся в стране настроения, что молодежь с нетерпением ожидает возвращения помещиков, фабрикантов и самого генерала Андерса. Вместо аплодисментов их утверждения вызывали иронические улыбки, так как американцы, а вслед за ними Новак, приходили к выводу, что перед ними находятся бестолково усердные, а может даже и подозрительные типы. Во всяком случае, на работу их не принимали.

Конференция польского отдела, на которую я попал сразу же по поступлении на работу, проводилась в пансионате в Фельдафинге, у озера Штарнберг. Впоследствии на это озеро я летом ездил отдыхать по субботам, а когда уже купил себе автомобиль, то выскакивал туда и вечерами после работы. Летом там масса народу и порой трудно найти место, чтобы поставить машину. Тогда же, в начале апреля 1965 года, когда уже не было снега для лыжников, но еще холодно было гулять в гористых окрестностях озера, многочисленные отели и пансионаты, расположенные там, стояли преимущественно пустыми. Один из таких пансионатов сняла на два дня радиостанция «Свободная Европа» для проведения программной конференции польского отдела.

В конференции участвовало около шестидесяти человек. Началась она в десять часов утра, вскоре после нашего приезда из Мюнхена. Ехали дорогой на Гармиш-Партенкирхен, то есть в сторону Альп. Проезд был так организован, что владельцы автомашин подбирали на дороге «немоторизованных» пассажиров.

Продолговатую и очень светлую столовую превратили в конференц-зал. Столы были установлены в форме подковы, центральная часть которой предназначалась для руководства. В президиум сели: Новак, Турецкий, Михаловский, Женьчиковский. Были там также американцы Браун и Коллинс и, кажется, кто-то еще, но их лица стерлись у меня в памяти.

Конференция, которую позднее называли в польском отделе «конференцией в Фельдафинге», долго и старательно подготавливалась. Она должна была положить начало новому, с точки зрения тактики, периоду деятельности радиостанции «Свободная Европа» на Польшу. Поэтому на конференцию пригласили всех так называемых корреспондентов, то есть людей, формально входящих в польскую редакцию и работающих на нее, проживающих постоянно в разных столицах Европы. Для меня это было очень важно, ибо в течение двух дней я смог узнать почти всех, кто меня интересовал в польском отделе радиостанции.