Чтение онлайн

— Столько километров мы мучались в автомашине, а в этой глухой дыре нельзя даже искупаться в море, а жить приходится в убогой гостинице, где нет ванны и теплой воды. Надо было, как это делают все культурные люди, полететь самолетом на Майорку, а не сидеть здесь среди португальских вонючек…

Я не выдержал и сделал ей резкое замечание. Еще немного, и я отправил бы ее самолетом из Лиссабона в Мюнхен, чтобы она не испортила мне отпуск окончательно. Она расплакалась и стала просить у меня прощения. Меня раздражали ее униженность, раболепие. Если бы не возможность наслаждаться видами португальского и испанского побережий, представляющаяся не так уж часто, то весь мой отпуск можно было бы считать неудачным. Нет необходимости добавлять, что с Гердой я вскоре прекратил все отношения.

Свой третий продолжительный отпуск (последний, которым я воспользовался как сотрудник «Свободной Европы») я провел в ином обществе. В мюнхенском университете я познакомился с Богданом, выросшим в Соединенных Штатах, украинцем, гражданином США. Богдан заканчивал медицинский факультет. Когда он сдал все экзамены, мы вдвоем отправились в Италию, где проехали вдоль всего «сапога» и переправились на Сицилию. Мы решили провести отпуск с минимальными расходами, попробовать, как говорил Богдан, «солдатской жизни», а поэтому захватили с собой спальные мешки, походный примус и большую сковороду.

Италия по сравнению с Испанией или Португалией страна более дорогая для туристов, лучше приспособленная для того, чтобы драть с них деньги всюду, где имеются достопримечательности. Мы этого не чувствовали, потому что готовили пищу сами и жили немного по-цыгански. На рынке мы покупали оливковое масло, кусок мяса или рыбу, а у детей, стоящих вдоль дорог, — грибы и фрукты. На берегу моря, вдали от модных, заполненных отдыхающими пляжей, мы устраивали бивак. Мясо и грибы отправлялись на сковородку, и вскоре наша пища была готова. Время от времени мы приобщались к цивилизации и за плату посещали древние достопримечательности, обозначенные в путеводителях наибольшим числом звездочек.

Мне запомнилась встреча с группой поляков на польском военном кладбище под Монте Кассино. Перед воротами рядом с несколькими автомашинами с варшавскими, краковскими и силезскими номерными знаками стоял автобус, которым приехала группа поляков-строителей, работающих в Ливии. Я сразу же понял, кто они, потому что через Polish Research and Analysis Unit приходили материалы об их работе. CIA и «Свободная Европа» были намерены организовать в этом районе какую-нибудь провокацию. Вокруг квартир, где жили польские специалисты, кружили подставленные агенты, которые старались распознать, кто из специалистов «тверд», а кто «мягок». Этих «мягких» — в соответствии с терминологией, применявшейся в рапортах, — старались уговорить «выбрать свободу». Информаторы регистрировали также те трудности, с которыми сталкивались польские специалисты, для использования в целях пропаганды в передачах «Свободной Европы». Мюнхенская радиостанция представляла в искаженном свете возможности Польши по оказанию помощи странам третьего мира.

Встреча с земляками, всегда приятная для человека, несколько лет пребывающего вдали от родины, в моем случае могла явиться источником дополнительных неприятностей. По понятным причинам я стремился избегать их, но тогда, на кладбище победителей в битве под Монте Кассино, это оказалось невозможным. Я что-то сказал Богдану по-польски, и кто-то из туристов — техник-строитель, как потом оказалось, — спросил:

— Вы поляки?

— Я украинец, но на этом кладбище лежит мой отец, который был польским солдатом, — быстро соврал Богдан, увидев, что я не спешу с ответом. Ложь выглядела вполне правдоподобно.

— А где вы живете? — расспрашивал нас поляк из Ливии.

— В Мюнхене, — ответил Богдан, не понимая, что такая откровенность становилась для меня опасной. Мне нравился Богдан, и я хорошо знал его, но не настолько, чтобы решиться, вернувшись на станцию, не писать отчет сотрудникам бюро безопасности о встрече с гражданином ПНР.

Разговор принял весьма щекотливый характер. Поляк хотел узнать у нас, как может устроиться на Западе человек, покинувший свою родину. Правда ли, спрашивал он наивно, что хороший рабочий-строитель уже через год может купить автомашину, а через четыре-пять лет — собственный домик? Если бы я разговаривал с ним с глазу на глаз, то рассказал бы, как обстоит дело в действительности, когда кто-нибудь пытается искать счастья в роли беженца. Я хорошо помнил людей из лагеря в Цирндорфе и из рот охраны, потерпевших крах всех своих жизненных планов. Они тоже бежали из Польши, соблазненные цветными витринами, прельщенные иллюзорной роскошью, испытывая призрачную надежду на легко достижимое благосостояние. Лишь сделав этот безрассудный шаг, когда путь назад уже был отрезан, они испытывали горькое сожаление. Конечно, автомобиль купить можно, их здесь производится достаточно, но для человека, живущего трудом своих рук, он является излишеством, за которое приходится платить годами лишений. Тот, кто может собрать на своем банковском счете значительную сумму, необходимую для того, чтобы сделать первый взнос, может купить и домик, но затем на протяжении двадцати лет он живет в страхе, что что-нибудь произойдет и денег на взносы за дом не хватит, а это автоматически будет означать разорение. Отсюда Запад выглядит иначе, нежели его изображает мюнхенская радиостанция в передачах из серии «Европа за пять долларов». Порядочность требовала, чтобы я рассказал обо всем этом, но рядом стоял Богдан, для которого я был сотрудником «Свободной Европы», учреждения, настойчиво призывающего поляков «выбирать свободу».

Так совершенно случайно я оказался в глупейшем положении. Это было очень трудное испытание для моего разума и логики, одно из самых трудных, с какими мне пришлось столкнуться на Западе. Я не смог бы повторить всего того, что говорил тогда, чувствуя на себе внимательный взгляд Богдана. Я долго описывал условия жизни в итальянских лагерях для беженцев, гораздо более тяжелые, чем в Цирндорфе. В Федеративной Республике не хватает рабочих рук и к беженцам относятся в конечном счете положительно — как к дешевой рабочей силе. Иначе обстоит дело в Италии, откуда ежегодно сотни тысяч людей отправляются в поисках заработка. Контрасты незаметны, когда на эту страну смотрят глазами туриста и видят потоки автомашин на дорогах и роскошные кварталы богачей. Солнце, голубое небо, яркая зелень, переполненные пляжи и беззаботные, на первый взгляд, люди: великолепные мужчины, редко когда трезвые настолько, чтобы могли безнаказанно дыхнуть в пробирку автоинспектора, кокетливые женщины и красивые дети — все это ведет к тому, что даже сицилийская нужда представляется почти карнавалом. Я говорил об этом и упомянул также об одном своем знакомом, хорошем механике, который нашел работу в автомобильной мастерской. Долго он там не выдержал. Помню, как он рассказывал мне: «Старик, если в Польше кто-нибудь наступал мне на мозоль, то я посылал его к чертям собачьим, невзирая на то, кем он был, потому что знал свои права. А здесь? Каждый хочет и может тебя одурачить».

Человек, который так говорил, отнюдь не был продуктом моего воображения, интенсивно работавшего в поисках соответствующих аргументов, чтобы удержать этого техника-строителя от самого ошибочного шага в его жизни. Я имел в виду Анджея Заморского, с которым Януш Корызма познакомился как-то в Париже и который останавливался у него на квартире во время своего пребывания в Мюнхене. Заморский (он не имел никакого отношения к Казимежу Заморскому, шефу Polish Research and Analysis Unit на станции) в Мюнхен приехал автостопом. Водитель спортивной машины заинтересовался молодым человеком и предложил ему работу и даже квартиру. Вскоре оказалось, однако, что за этой заботой кроются особые мотивы. Изнурительная работа в авторемонтной мастерской (именно там пытались его одурачить) плюс удивительный любовный треугольник — все это несколько превышало возможности Анджея Заморского. В конце концов он сбежал к Корызме. Эта история, раз уж я вспомнил о ней, имела забавное продолжение.

Мы рассказали ее как-то — просто так, от нечего делать, — в буфете за кофе молодому Тышкевичу и Яну Гевелю, который в польской секции занимался легкой музыкой. Это он является автором передач «Свидание в десять минут седьмого». Гевель, работая вместе с Тышкевичем, может быть под его влиянием, а может быть по какой-то другой причине, помешался на аристократизме. Он начал рассказывать, что происходит из древнего рода, основателем которого был Ежи Гевель, богатый гданьский купец, помогавший королю Владиславу IV в строительстве флота, за что получил дворянство, а позже и графский герб. Наивный Янек Гевель, охваченный манией величия, начал писать перед своей фамилией «фон» и подписываться в зависимости от прихоти своей фантазии Haevell, Hevell или Hawell. Он заказал себе перстень с гербом и, идя по стопам Тышкевича, который был родом из настоящих аристократов, старался завязывать знакомства с различными князьями, баронами, графами и другими «фон унд цу», которых было полным-полно в Мюнхене. Время от времени он забавлял нас, рассказывая, у кого был на приеме, кто пригласил его на уикэнд, с кем он играл в теннис… Эти рассказы изобиловали громкими фамилиями, титулами, гербами и названиями имений. Однажды он так увлекся, что приключения Анджея Заморского стал излагать как свои собственные. Загородная вилла превратилась в громадный средневековый замок, имеющий, однако, все современные удобства. В истории были сохранены ревность хозяина дома, который ночью пытался взломать двери в комнате гостя, и осторожные шаги его супруги, которая в замочную скважину шептала, что разъяренный муж выпил полбутылки коньяку и спит как убитый, а следовательно, подвернулся удобный случай… Гевель комически воспроизводил любовные клятвы страдающей от скуки графини и весь ход волнующих событий в гербовой комнате. Мы смеялись до упаду над этими приключениями и над самим Гевелем, который забыл, что именно от нас он услыхал эту историю.

Всего этого я, конечно, не рассказал технику-строителю на кладбище. Я старался, однако, повернуть разговор так, чтобы в него включился Богдан. Он также пытался снять позолоту с той картины Запада, которая известна слушателям «Свободной Европы» и, к сожалению, читателям некоторых репортажей, публиковавшихся в варшавских журналах.

Позже, уже в Риме, у меня произошел довольно трудный разговор с Богданом. Он хотел узнать и понять, почему я занял такую двойственную позицию. Я прибег к уже проверенному объяснению.

«Видишь ли, — отвечал я, — моя работа в «Свободной Европе» — это только этап в биографии. Еще немного, и я получу гражданство США. К этому времени я защищу диссертацию по славистике в Мюнхене и, располагая научной степенью, полученной в западногерманском университете, легче смогу начать жизнь в Соединенных Штатах. Мне проще будет найти работу в высшем учебном наведении, в научно-исследовательском институте или даже в какой-нибудь фирме, поддерживающей оживленные связи с Россией, Польшей или другими странами Восточной Европы. Мои шансы как научного работника в США будут выше, если я не слишком восстановлю против себя власти в Варшаве и не отрежу себе полностью путь к непосредственным контактам с Польшей. Получив гражданство Соединенных Штатов и переехав на ту сторону Атлантики, я постараюсь выполнить все формальности, которые требуют польские законы при отказе от гражданства ПНР. Таковы мои планы, и я не хочу, чтобы в Варшаве меня считали непримиримым врагом. Мир тесен, какие у меня могут быть гарантии, что тот, кто расспрашивал нас о жизни на Западе, разговаривал с нами откровенно?