Чтение онлайн

– Слышал я про баталью ночную, сказывали мне стрельцы, что караулят избу, но, что один остался того не ведал. Так, когда думаешь смогу расспрос провести?

– Надеюсь, что к завтрему, но это коли лекарь мой даст добро. Что лекарь мой скажет, сможет ли тот предстать на допрос. Послал я за ним. Но покамест не доложил он мне о состоянии здоровья пленного ляха.

– Ты же, Иван Васильевич, понимаешь, что очень важен мне тот лях?

– Понимаю!

– И ешо, есть у меня несколько имен людишек, что скрылись от дела государева. Не привели мне их стрельцы, посему разумею, что у Шеина они, либо по его поручениям разъезжают по уезду твоему. Вот их мне надобно изловить и на расспрос привести.

– Сказывай имена смутьянов! Пошлю своих верных людей, из-под земли достанут, не посмотрят, что бисовы дети!

Романцев полистал еще книгу и, найдя нужные имена, взяв перо, что оставил подьячий, записал на листке эти имена и фамилии людей, что подлежали розыску и аресту, для последующего высочайшего допроса. Дописав последнюю фамилию, особый обыщик протянул бумагу воеводе с легким поклоном, скорее вежливости, чем почтения.

– Ладно, я смотрю справляешься покамест. Поеду сосну маленько, а то всю ночь не сомкнул глаз, а возраст мой уж не тот!

– Не беспокойся, батюшка, поди осилим мы дело государево, - ответил Романцев, провожая воеводу до дверей.

Потом, оставшись один, обыщик не стал звать свою комиссию, а вернулся за стол и открыл книгу с Соборным уложением в которой прочел следующее: «14. А которые всяких чинов люди учнут за собою сказывать государево дело или слово, а после того они же учнут говорить, что за ними государева дела или слова нет, а сказывали они за собою государево дело или слово, избывая от кого побои, или пьяным обычаем, и их за то бить кнутом, и бив кнутом, отдать тому, чей он человек. 15. А будет кто изменника догнав на дороге убьет, или поимав приведет к государю, и того изменника казнить смертью, а тому, кто его приведет или убьет, дати государево жалованье из его животов, что государь укажет. 16. А кто на кого учнет извещати государево великое дело, или измену, а того, на кого он то дело извещает в то время в лицах не будет, и того, на кого тот извет будет сыскати и поставить с изветчиком с очей на очи, и против извету, про государево дело и про измену сыскивати всякими сыски накрепко, и по сыску указ учинить, как о том писано выше сего. 17. А будет кто на кого доводил государево великое дело, или измену, а не довел, и сыщется про то допряма, что он такое дело затеял на кого напрасно, и тому изветчику тоже учинити, чего бы довелся тот, на кого он доводил. 18. А кто Московского государьства всяких чинов люди сведают, или услышат на царьское величество в каких людех скоп и заговор, или иной какой злой умысл и им про то извещати государю царю и великому князю Алексею Михайловичю всея Русии, или его государевым бояром и ближним людем, или в городех воеводам и приказным людем. 19. А будет кто сведав, или услыша на царьское величество в каких людех скоп и заговор, или иной какой злой умысл, а государю и его государевым бояром и ближним людем, и в городех воеводам и приказным людем, про то не известит, а государю про то будет ведомо, что он про такое дело ведал, а не известил, и сыщется про то допряма, и его за то казнити смертию безо всякия пощады. 20. Такъже самовольством, скопом и заговором к царьскому величеству, и на его государевых бояр и околничих и на думных и на ближних людей, и в городех и в полкех на воевод, и на приказных людей, и ни на кого никому не приходити, и никого не грабити и не побивати. 21. А кто учнет к царьскому величеству, или на его государевых бояр и околничих и думных и ближних людей, и в городех и в полкех на воевод, и на приказных людей, или на кого ни буди приходити скопом и заговором, и учнут кого грабити, или побивати, и тех людей, кто так учинит, за то по тому же казнити смертию безо всякия пощады. 22. А будет ис которого города, или ис полков воеводы и приказные люди отпишут к государю на кого на служилых, или иных чинов на каких людей, что они приходили к ним скопом и заговором, и хотели их убити; а те люди, на кого они отпишут, учнут бити челом государю на воевод и на приказных людей о сыску, что они скопом и заговором к ним не прихаживали, а приходили к ним немногие люди для челобитья, и по тому челобитью про них в городех сыскивати всем городом, а в полкех всеми ратными людьми. Да будет сыщется про них допряма, что они в городех и в полках к воеводам приходили для челобитья, а не для воровства, и их по сыску смертью не казнити. А воеводам и приказным людем, которые на них отпишут к государю ложно, за то чинити жестокое наказание, что государь укажет».

Тимофей захлопнул книгу и улыбнулся.

ГЛАВА 13.

Туманное, серое и пронзительно холодное утро застало Акиню Петровича с его спутниками уже в Петровской слободе. С первыми лучами, тяжело пробивающимися сквозь густые, но рваные тучи они въехали в слободку. В избах еще не горел свет и не из всех труб поднимался пахучий дымок, такой родной и зовущий к умиротворению, спокойствию, возбуждающий желание окунуться с головой в крестьянскую жизнь. Их малочисленный отряд остановился у единственного большого терема, что возвышался в центре слободы и принадлежал казачьему атаману. С его позволения и приглашения, подкрепленного увесистым кошелем с серебром, Адам и Акиня разместились в верхних палатах. Возле высокого крыльца седоки соскочили на земь. Лошади фыркали и радовались окончанию ночной скачки, а также били копытами в предвкушении хорошей порции овса и воды.

– Де караули? – зло спросил Адам Кисель у вышедшего им навстречу гусара.

– Змінюються. Десятка щойно повернулася з дозору, а змінна пішла. – доложил гусар спокойно, так как не чувствовал за собой никакой вины. Он выполнял приказы командира четко и беспрекословно.

– Чому по слободі нікого немає? – уточнил свое недовольство Адам.

– Такого наказу не було…

– Виставити караули в слободі і нести служби цілодобово! – приказал Кисель, привязывая свою кобылу.

– Слухаюсь, пан Кісель!

Все прискакавшие всадники кроме Никифора вошли в избу, а последний остался вытирать вспотевших скакунов соломой, что взял недалече от дома. В тереме уже горели лучины, и дворовые людишки суетились, встречая панов и сына боярского. Казачий атаман, видимо еще почивал. Господа прошли в залу, где топилась печь, украшенная красивыми и дорогими изразцами. Дрова тихонько потрескивали, отдавая зараз солнечное тепло, полученное за свою жизнь. Адам Кисель отстегнул саблю и положил ее вместе с пистолем на дубовый стол. Акиня не стал повторять за ляхом, а просто тяжело опустился на лавку, бряцая своей саблей по лавке, он зевнул, согнулся и положил голову на руки. Он устал и сильно жаждал спать. Напротив него сел Семен Капуста. Адам Кисель же не садился, а стал ходить по комнате о чем-то размышляя, он был неутомим и, казалось, выкован из стали. Подойдя к печи, он приложил руки к ней и стал греться. Через непродолжительное время в комнате появился встретивший их гусар.

– Что с отрядом Шишкевича? – спросил Адам у него по-русски с явным польским акцентом. Он старался при Акине пользоваться этим языком, подчеркивая тем самым и уважение, и показывая, что тайн у него от боярского сына немае.

– Покуда нет вестей…

– Сразу мне доложи, как объявятся!

– Слухаюсь!

Вскоре на столе появились яства, которые дворовые люди снесли откушать всадникам с дороги. Акиня поднял голову отломил ломоть хлеба и налил себе парного молока. К другим кушаньям он не притронулся. Выпив молоко и съев хлеб, боярский сын откланялся и удалился к себе, чтоб «соснуть маленько». Его примеру последовал и Семен Капуста. Только Адам Кисель еще долго сидел за столом, но он тоже не ел. Он был полон тревожных дум. Шишкевич должен был объявиться в слободе раньше, чем вернулись они. Но вестей от его отряда покамест не было. Потом он подумал о Шеине. Этот беспечный русский дворянин делал все словно не желал уберечься. Что это? Простая глупость или самоуверенность, доведенная до абсурда? Адам, правда, давно заметил, что русские у себя в Московии становились какими-то самонадеянными и неосторожными. Наверное, родные просторы на них так влияли. Казалось бы, все должно быть наоборот, в их варварской стране нужно сосредоточиваться и смотреть в оба, а там в Европе, можно немного расслабиться, но русские ведут себя наоборот. Они скрыты и сосредоточены где-нибудь в Речи Посполитой или Немецком государстве, но совершенно расслаблены у себя на родине. Ведь Шеин был в Польше совсем другим. Адам и предположить себе не мог, что человек может так измениться, поменяв страну.

Еще посидев немного, шляхтич тоже почувствовал страшную усталость и тоже отправился спать. Дворовые казачьего атамана быстро прибрали остатки еды и разошлись по своим углам.

Ночь окончательно растворилась в наступившем дне. Лучины в доме догорели и их никто больше не менял. Слобода ожила, появились люди в своих дворах, залаяли собаки, загоготали гуси и утки, раскудахтались куры, коровы нет-нет, а извещали своим мычанием о том, что их пора бы уже покормить и только ночные путешественники спали в своих комнатах на втором этаже терема казачьего атамана Степки Пантелеева.

День наступил странный, переменный, тучи то разрывались и солнце золотило окрест пролески, поля, уже убранные, голые деревья, листья, еще не опавшие с деревьев, моментально окрашивались в золото или приобретали живые краски, не те, что в серых тонах, скучные и печальные, а сочные и еще очень даже живые. Куры, бродившие по дворам в поисках дополнительного пропитания, поднимали головы и с недоверием смотрели на голубое небо. Но потом все стремительно менялось. Тучи вновь устремлялись навстречу друг к другу, средь них образовывался крепкий союз и на землю проливала небесная вода вперемежку с белыми хлопьями снега. Становилось грустно и тоскливо. Оставалось только ждать, когда зима окончательно придет и осень, поздняя и умирающая окрасится в белый цвет зимы со своими миллионами оттенков.

Десятка ляхов, откараулив свое время, ожидала смены, когда один из гусар заметил бредущего по дороге человека. Он шел тяжело и качался то ли от усталости, то ли от болезни какой. Издалека по его одежде караул принял этого человека за посадского, но вскоре они разглядели в нем своего земляка, что участвовал в отряде Шишкевича. Подскакав к путнику, они убедились в том, что это был их гусар, израненный и истекающий кровью. Его голова была в грязи и запекшейся крови, а лицо измазано, но счастливое.

– Де твій загін? Де Шишкевич? – спросили его караульные.

– Всі загинули! Я залишився один.

Вскоре в комнату к Адаму Киселю стучался гусарский поручник, что встречал своего командира под утро. Шляхтич не сразу понял, что стук исходил из-за закрытой двери. Он уснул не сразу, находясь долгое время в раздумьях, но в конце концов уснул и так крепко, что сейчас потерял ориентацию во времени и пространстве.

– Хто там? – спросил громко Адам, усевшись на постели и тряся головой.