Чтение онлайн

– Да как тебе сказать, Иван Васильевич? Много не заслужающего твоего внимания...

– И что ж это?
– крякнул в удивлении воевода.

– Ну вот к примеру, - Тимофей взял в руки книгу, что вел подьячий и полистав, стал читать.
– Вот... в Новосиле у попа Ивана из церкви Богоявления собралась компания. Сын боярский Иван Забусов в разговоре сказал о Михайле Романове: "Да еподи де здоров был... на многия лета". В ответ ему отставной вож Семен Телятников возразил: "Нет де, здоров бы де был царь Димитрий" я так разумею, что имел он ввиду тушинского вора. Все свидетели подтвердили правоту сына боярского. Обвиняемый отговаривался тем, что в те поры был пьян и того не упомнит, что про царя Димитрия бредил с хмелю". Или же вот ешо... мужик Федька однажды кричал: "Нам де и государь стал пуще Лисовского, и Лисовский де мне головы такие снял, как государь". Ну или... станичный вож из Крапивенской волости Бориска Полатов лаял царя Василия и, - добавляет изветчик, - про государя нонешнего говорил также неподобное слово. В прошлом году в Новосиле один поместный казак на пирушке сказал: "Я де государю горло перережу!" Или ешо вот - стрелецкий десятник Иван Распопин арестовывал стрельца Петра Рязанцева. Последний жалуется на десятника в челобитной: "И почел де меня вязать и лаять всякою неподобною лаею. И яз де ему стал говорить: "За что меня лаешь? Яз де буду на тебя государю бить челом!" И тот де Ивашко Распопин показал мне перст и молвил мне: "Вот де тебе и с государем!" И все в основном в таком духе.

– И ты, батюшка считаешь сие неважным?
– удивился воевода Морозов.

– Да помилуй, Иван Васильевич! Стоило мне за ради этого ехать из самой Москвы?! Разве ты не справился бы с этими пустыми изветами и людишками, что лают по всему государству?! Разве не ведаешь ты, что завсегда народец по пьянке болтает непотребное?

– Ну, верно, с этими бы я справился. Но чую я, что есть у тебя и другие изветчики, да свидетели, что глаголют об настоящих преступлениях?

– Верно, имеются таковые. Вот с ними и веду беседы покамест.

– А что стало известно?

– Смута зреет, Иван Васильевич. И мутит ее некий сын боярский Акиня Петров сын Шеин.

– Сказывай, сказывай, батюшка!
– попросил воевода, напрягшись.

– говорят изветчики, что этот Шеин собрал вкруг себя с сотню казаков, да отряд ляхов. Сколько последних пока не ведомо. Разное болтают. Одни, что тьма, другие, что горстка ляхов и в основном это наш православный народец, лихой и разбойный. Якобы имеется у них и оружие, и кони. Даже поговаривают акромя пищалей есть оружие. Мутят по волостям специальные посыльные, подбивают посадский люд, казаков, черносошных и монастырских крестьян на бунт, супротив тебя, воевода. Но надобно мне изловить тех людишек, что недалече от того самого Шеина крутятся. Вот с ними бы расспросы повести.

– Есть у меня на примете один таковой, - почесал затылок Иван Васильевич, опечаленный услышанным.

– Кто таков?

– Пойманный тать, что поджог склады федоровские.

– Наш? Коих будет?

– Да, нет... не наш... лях...

– Ну куды ж без них!
– воскликнул Романцев, впрочем, не очень удивившись, а даже, пожалуй, обрадовавшись.
– Когда дашь мне с ним беседовать?

– Изранен он в ночном бою, что стрельцы учинили. И ведь наказывал им живьем брать татей! Нет положили всех только вот одного и оставили.

– Слышал я про баталью ночную, сказывали мне стрельцы, что караулят избу, но, что один остался того не ведал. Так, когда думаешь смогу расспрос провести?

– Надеюсь, что к завтрему, но это коли лекарь мой даст добро. Что лекарь мой скажет, сможет ли тот предстать на допрос. Послал я за ним. Но покамест не доложил он мне о состоянии здоровья пленного ляха.

– Ты же, Иван Васильевич, понимаешь, что очень важен мне тот лях?

– Понимаю!

– И ешо, есть у меня несколько имен людишек, что скрылись от дела государева. Не привели мне их стрельцы, посему разумею, что у Шеина они, либо по его поручениям разъезжают по уезду твоему. Вот их мне надобно изловить и на расспрос привести.

– Сказывай имена смутьянов! Пошлю своих верных людей, из-под земли достанут, не посмотрят, что бисовы дети!

Романцев полистал еще книгу и, найдя нужные имена, взяв перо, что оставил подьячий, записал на листке эти имена и фамилии людей, что подлежали розыску и аресту, для последующего высочайшего допроса. Дописав последнюю фамилию, особый обыщик протянул бумагу воеводе с легким поклоном, скорее вежливости, чем почтения.

– Ладно, я смотрю справляешься покамест. Поеду сосну маленько, а то всю ночь не сомкнул глаз, а возраст мой уж не тот!

– Не беспокойся, батюшка, поди осилим мы дело государево, - ответил Романцев, провожая воеводу до дверей.

Потом, оставшись один, обыщик не стал звать свою комиссию, а вернулся за стол и открыл книгу с Соборным уложением в которой прочел следующее: "14. А которые всяких чинов люди учнут за собою сказывать государево дело или слово, а после того они же учнут говорить, что за ними государева дела или слова нет, а сказывали они за собою государево дело или слово, избывая от кого побои, или пьяным обычаем, и их за то бить кнутом, и бив кнутом, отдать тому, чей он человек. 15. А будет кто изменника догнав на дороге убьет, или поимав приведет к государю, и того изменника казнить смертью, а тому, кто его приведет или убьет, дати государево жалованье из его животов, что государь укажет. 16. А кто на кого учнет извещати государево великое дело, или измену, а того, на кого он то дело извещает в то время в лицах не будет, и того, на кого тот извет будет сыскати и поставить с изветчиком с очей на очи, и против извету, про государево дело и про измену сыскивати всякими сыски накрепко, и по сыску указ учинить, как о том писано выше сего. 17. А будет кто на кого доводил государево великое дело, или измену, а не довел, и сыщется про то допряма, что он такое дело затеял на кого напрасно, и тому изветчику тоже учинити, чего бы довелся тот, на кого он доводил. 18. А кто Московского государьства всяких чинов люди сведают, или услышат на царьское величество в каких людех скоп и заговор, или иной какой злой умысл и им про то извещати государю царю и великому князю Алексею Михайловичю всея Русии, или его государевым бояром и ближним людем, или в городех воеводам и приказным людем. 19. А будет кто сведав, или услыша на царьское величество в каких людех скоп и заговор, или иной какой злой умысл, а государю и его государевым бояром и ближним людем, и в городех воеводам и приказным людем, про то не известит, а государю про то будет ведомо, что он про такое дело ведал, а не известил, и сыщется про то допряма, и его за то казнити смертию безо всякия пощады. 20. Такъже самовольством, скопом и заговором к царьскому величеству, и на его государевых бояр и околничих и на думных и на ближних людей, и в городех и в полкех на воевод, и на приказных людей, и ни на кого никому не приходити, и никого не грабити и не побивати. 21. А кто учнет к царьскому величеству, или на его государевых бояр и околничих и думных и ближних людей, и в городех и в полкех на воевод, и на приказных людей, или на кого ни буди приходити скопом и заговором, и учнут кого грабити, или побивати, и тех людей, кто так учинит, за то по тому же казнити смертию безо всякия пощады. 22. А будет ис которого города, или ис полков воеводы и приказные люди отпишут к государю на кого на служилых, или иных чинов на каких людей, что они приходили к ним скопом и заговором, и хотели их убити; а те люди, на кого они отпишут, учнут бити челом государю на воевод и на приказных людей о сыску, что они скопом и заговором к ним не прихаживали, а приходили к ним немногие люди для челобитья, и по тому челобитью про них в городех сыскивати всем городом, а в полкех всеми ратными людьми. Да будет сыщется про них допряма, что они в городех и в полках к воеводам приходили для челобитья, а не для воровства, и их по сыску смертью не казнити. А воеводам и приказным людем, которые на них отпишут к государю ложно, за то чинити жестокое наказание, что государь укажет".

Тимофей захлопнул книгу и улыбнулся.

ГЛАВА 13.

Туманное, серое и пронзительно холодное утро застало Акиню Петровича с его спутниками уже в Петровской слободе. С первыми лучами, тяжело пробивающимися сквозь густые, но рваные тучи они въехали в слободку. В избах еще не горел свет и не из всех труб поднимался пахучий дымок, такой родной и зовущий к умиротворению, спокойствию, возбуждающий желание окунуться с головой в крестьянскую жизнь. Их малочисленный отряд остановился у единственного большого терема, что возвышался в центре слободы и принадлежал казачьему атаману. С его позволения и приглашения, подкрепленного увесистым кошелем с серебром, Адам и Акиня разместились в верхних палатах. Возле высокого крыльца седоки соскочили на земь. Лошади фыркали и радовались окончанию ночной скачки, а также били копытами в предвкушении хорошей порции овса и воды.

– Де караули?
– зло спросил Адам Кисель у вышедшего им навстречу гусара.

– Змнюються. Десятка щойно повернулася з дозору, а змнна пшла.
– доложил гусар спокойно, так как не чувствовал за собой никакой вины. Он выполнял приказы командира четко и беспрекословно.

– Чому по слобод нкого нема?
– уточнил свое недовольство Адам.

– Такого наказу не було...

– Виставити караули в слобод нести служби цлодобово!
– приказал Кисель, привязывая свою кобылу.

– Слухаюсь, пан Ксель!

Все прискакавшие всадники кроме Никифора вошли в избу, а последний остался вытирать вспотевших скакунов соломой, что взял недалече от дома. В тереме уже горели лучины, и дворовые людишки суетились, встречая панов и сына боярского. Казачий атаман, видимо еще почивал. Господа прошли в залу, где топилась печь, украшенная красивыми и дорогими изразцами. Дрова тихонько потрескивали, отдавая зараз солнечное тепло, полученное за свою жизнь. Адам Кисель отстегнул саблю и положил ее вместе с пистолем на дубовый стол. Акиня не стал повторять за ляхом, а просто тяжело опустился на лавку, бряцая своей саблей по лавке, он зевнул, согнулся и положил голову на руки. Он устал и сильно жаждал спать. Напротив него сел Семен Капуста. Адам Кисель же не садился, а стал ходить по комнате о чем-то размышляя, он был неутомим и, казалось, выкован из стали. Подойдя к печи, он приложил руки к ней и стал греться. Через непродолжительное время в комнате появился встретивший их гусар.

– Что с отрядом Шишкевича?
– спросил Адам у него по-русски с явным польским акцентом. Он старался при Акине пользоваться этим языком, подчеркивая тем самым и уважение, и показывая, что тайн у него от боярского сына немае.

– Покуда нет вестей...

– Сразу мне доложи, как объявятся!

– Слухаюсь!

Вскоре на столе появились яства, которые дворовые люди снесли откушать всадникам с дороги. Акиня поднял голову отломил ломоть хлеба и налил себе парного молока. К другим кушаньям он не притронулся. Выпив молоко и съев хлеб, боярский сын откланялся и удалился к себе, чтоб "соснуть маленько". Его примеру последовал и Семен Капуста. Только Адам Кисель еще долго сидел за столом, но он тоже не ел. Он был полон тревожных дум. Шишкевич должен был объявиться в слободе раньше, чем вернулись они. Но вестей от его отряда покамест не было. Потом он подумал о Шеине. Этот беспечный русский дворянин делал все словно не желал уберечься. Что это? Простая глупость или самоуверенность, доведенная до абсурда? Адам, правда, давно заметил, что русские у себя в Московии становились какими-то самонадеянными и неосторожными. Наверное, родные просторы на них так влияли. Казалось бы, все должно быть наоборот, в их варварской стране нужно сосредоточиваться и смотреть в оба, а там в Европе, можно немного расслабиться, но русские ведут себя наоборот. Они скрыты и сосредоточены где-нибудь в Речи Посполитой или Немецком государстве, но совершенно расслаблены у себя на родине. Ведь Шеин был в Польше совсем другим. Адам и предположить себе не мог, что человек может так измениться, поменяв страну.