Чтение онлайн

– Все в порядке, босс? – спросил у инспектора один из детективов. У нее дрожал уголок рта. Она кивнула.

– Мы здесь, чтобы поработать ради этого ребенка во имя сострадания и научного исследования, – сказал я твердым голосом, надеясь, что прозвучал достаточно бодро, чтобы не дать пролиться ни одной слезинке на безупречно чистый пол секционной. Здесь нет места эмоциям. Иначе чем это все закончится?

Инспектор сглотнула.

– Родители…

– У босса в прошлом году родился ребенок, – сообщил один из коллег, пытаясь оправдать ее невероятно печальный вид, но она не нуждалась в оправдании.

– У меня самого двое детей, и мне очень сложно не думать о них, видя в секционной детский труп, – сказал я. – Тем не менее ваш ребенок жив и здоров, а лучшее, что мы можем сделать для родителей, эм-м… – я стал копаться в своих бумагах, – Фергюссон, Фергюссон Белл [4] , так это выяснить, от чего именно он скончался.

Инспектор мрачно кивнула и осмотрела тело Фергюссона.

Ему было шесть месяцев.

– Какие щечки, – сказал молоденький детектив.

– Ага, совсем карапуз, – кивнул помощник коронера. – Вы только гляньте на его живот.

– Приличный размер для шести месяцев, – согласился я. – Только вот мне кажется, что его руки и ноги успели опухнуть, что же касается живота…

Я положил два пальца ему на живот и постучал. Все прислушались – звук был глухим. Я переместил пальцы и снова постучал. А потом еще раз. И еще. Каждый раз слышался глухой звук.

– Это газ, – сказал я. – Внутри пусто. А теперь и его лицо кажется мне немного странным.

– А что с ним не так?

Я не был до конца уверен, что именно.

– Возможно, тоже опухшее.

Сфотографировав ребенка, мы срезали [5] с него одежду, которую не сняли фельдшеры скорой, пытаясь его реанимировать. Мы сделали это максимально осторожно.

Родители часто просят вернуть одежду, в которой умерли их дети.

Затем я снял с него подгузник.

– Господи! – ахнул суперинтендант [6] .

– Вы только гляньте! – сказал помощник коронера.

– Жесть! – пробормотал детектив.

За годы работы я показывал многие ужасные раны полицейским – нанесенные всевозможными видами оружия, по самым разным причинам, от слепой страсти до роковой ошибки, но их редко встречали подобными возгласами. Что же сегодня вызвало такую реакцию?

Опрелость.

С живота ребенка она распространилась на бедра, и большая часть кожи под подгузником была раздраженной, красной и кровоточила.

Фотограф молча сделал снимки. Полицейские между тем говорили без умолку.

– Нужно же просто кремом помазать, и все, – сказала инспектор. – Почему никто не удосужился этого сделать?

– Этому не может быть оправданий, – согласился помощник коронера.

– Нет, в самом деле, что может быть проще. Он же такой дешевый… и все сразу же проходит.

– В бумагах говорится, что ребенок много плакал, прежде чем умер, – сообщил детектив.

– И сколько же это длилось? – спросил я.

– Эм-м… три недели.

– Три недели! – воскликнула инспектор. – Он плакал целых три недели!

– От опрелости пока еще никто не умирал, но она может объяснить газы в кишечнике. Если ему было больно и он все время плакал, наверняка отказывался есть и постоянно глотал воздух… С другой стороны, мне, может, удастся найти и какое-то другое объяснение такому количеству газа, – ответил я.

Детектив сказал:

– В больнице в качестве причины смерти предположили СВДС [7] .

Может, это действительно был СВДС. В неблагополучных семьях дети чаще умирают внезапно, безо всякой видимой причины, и если эта опрелость о чем-то и говорила, так это о том, что ребенок не получал должного ухода.

Люди могут плохо заботиться о своих детях по многим причинам, порой совсем непростым. Хотелось бы мне больше узнать об этом деле, о родителях, обстоятельствах их жизни, но, как это обычно бывает на ранней стадии расследования, толком ничего известно не было.

– Вы были у них дома? – спросил я у детектива.

– Да, самая ненавистная часть моей работы.

– И?

– И ничего. Миленький сблокированный дом. Обеспеченные. Район для среднего класса.

– А дома у них как, бардак?

Не то чтобы у нас дом сиял чистотой и порядком, когда родились дети, однако у пьяниц, например, дома царит особый беспорядок. Пыльные тренажеры соперничают за место с выброшенными детскими игрушками, пакетами с подгузниками, грудами грязного белья и многочисленными пустыми бутылками.

– Не. Очень чисто.

– Ни выпивки, ни наркотиков?

– Даже намека, и, раз уж на то пошло, не думаю, что они из этих. Ребенок перестал плакать, и они положили его в кроватку. Мать подошла к нему час спустя – он был уже мертв. Вызвала скорую, но было слишком поздно. Больше мы ничего не знаем.

– Родители работают?

– Да… Она то ли секретарем, то ли администратором, а он… Думаю, он врач.

– Врач? – переспросила инспектор. – Врач! Как мог он допустить такую ужасную опрелость у своего маленького ребенка?

– Ох, не думаю, что из врачей всегда получаются хорошие родители, – сказал я, стараясь не слишком думать об этом, пока провожу вскрытие Фергюссона.

– Мне не очень понравилось, как вел себя отец, когда я его допрашивал, – сказал детектив. – Я бы сказал, что он был… настроен враждебно.

– Это ровным счетом ничего не значит, – отозвался помощник коронера. – Как только не ведут себя люди, когда в их жизни случается трагедия и к ним приходит полиция, задавая такие вопросы, словно это их вина.

Детектив посмотрел ему прямо в глаза.

– Иногда, – сказал он, – это действительно их вина.

Я внимательно осмотрел Фергюссона в поисках признаков жестокого обращения и плохого ухода, но ничего не обнаружил. Никаких синяков, ожогов, порезов или царапин, лишь следы, оставленные фельдшерами скорой. Помимо опрелости и вздутого живота, у тела была лишь одна примечательная особенность: кожа младенца была чрезвычайно бледной. Иногда о людях европеоидной расы говорят – например, когда те испытают шок, – что они бледные как смерть.