Чтение онлайн

— Хочешь показать свою гордыню и проявить неуважение к людям? Можешь уезжать, упрашивать не стану. — Калашник сделал еще два шага и остановился. — Только твой поступок не к лицу секретарю райкома… Ну, довольно об этом. Еще о чем твои думки?

— Меня тревожат наши с тобой отношения. С некоторых пор они стали и странными и непонятными.

— Вот как! Ну и что?

— Ты со мной неискренен, и меня это огорчает. Мы давние друзья и не можем…

— Погоди! — перебил Калашник. — В чем же ты усматриваешь мою неискренность?

— Хотя бы в том, что говоришь со мной только об урожае.

— Так ведь это же сейчас главное! — с изумлением в голосе воскликнул Калашник. — Неужели этого не понимаешь?

— Но ведь жизнь в Усть-Калитвинском районе — это не только урожай. Как известно, высокие урожаи умеют выращивать и в Канаде.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Только то, что жизнь в районе, как вот эта горная река: то разольется, выйдет из берегов и зашумит, то обмелеет и оголит, как вот сейчас, берега и приутихнет. — Щедров смотрел на сырой песок и на мелкую, обкатанную бурунами гальку. — Если продолжить это сравнение, то следует сказать: экономическая и духовная жизнь в Усть-Калитвинском за последние годы заметно обмелела, ее быстрины замедлили свой бег, и в этом повинны мы, райком. Ты же как член крайкома не спросил, не поинтересовался, что у нас с этими быстринами, как мы живем, что у нас болит и что нас радует. Через два дня у нас состоятся пленум райкома и сессия райсовета, и созываются они не для парада и не ради пустых словопрений.

В усах Калашника шелохнулась усмешка.

— Помню, Антон, ты еще в комсомоле был любителем всяческих быстрин и крутых поворотов, — сказал он с улыбкой. — Известно мне и о том, что ты обожаешь образные сравнения. Вот и сейчас придумал быстрину и отмель. Это, конечно, доходчиво. Попробую ответить тебе тоже сравнением, чтобы бурная река не мелела и всегда текла спокойно, ее русло следует углубить, а берега поднять и покрыть каменными плитами. Вот этим тебе и надо заниматься. И еще одно общеизвестное сравнение. Есть шоферы умные, со спокойным характером. Машину они ведут уверенно и вместе с тем осторожно, всегда помня слова «не уверен — не обгоняй!». Они знают, где могут быть ухабы или крутые спуски, и всегда ногу держат на тормозе, — с такими шоферами ехать одно удовольствие. И есть шоферы — лихачи, любители прокатиться с «ветерком», которые не уверены, а обгоняют, и поэтому частенько, особенно на крутых поворотах, их машины заносит в кювет, и с такими шоферами случается беда. Мораль: обгоняй, когда уверен, и помни о тормозах. Иначе можешь кончить плохо, то есть полетишь в кювет и тогда никакое мое доброе к тебе отношение уже не поможет.

— Пугаешь?

— Нет, по-дружески предупреждаю и советую. — Калашник сделал еще несколько шагов, казалось, хотел уйти от Щедрова, и вдруг быстро вернулся. — Да, советую! И твои упреки тут неуместны. Мне все известно. Даже твои любовные похождения. Я читал и письмо Осянина и другие жалобы в твой адрес. Статью Приходько тоже читал.

— Тогда тем более непонятно: почему молчишь?

— Пойми, наконец, Антон, что все наши усилия, все наше внимание должны быть отданы урожаю, и только ему! — сказал Калашник с пафосом. — Урожай — это наше главное направление, наша, если хочешь знать, самая большая быстрина. Вот уберем урожай, выполним план продажи зерна, а тогда и поговорим обо всем прочем…

— Как же можно оторвать, отделить многообразие нашей духовной жизни от нашей же экономики, нашу борьбу за урожай от нашей же борьбы за коммунистическую нравственность? — Щедров развел руками. — Ты не поговорил со мной, ничем не поинтересовался. Хотя бы спросил о моих, как ты выразился, «любовных похождениях», узнал бы, что называется, из первоисточника, что и как было.

— Придет время — спрошу.

— А что скажешь о статье Приходько?

— Не ко времени. Это же критиканство, забегание вперед! — Калашник вдавил носок в песок, подумал. — Приходько решил стать умнее всех. А кто ему позволил?

— Разве нужно чье-то позволение?

— Нужна дисциплина! — Носок ботинка еще больше вошел в мокрый песок. — Сошлюсь еще на одно сравнение. Представь себе, целая армия заняла исходный рубеж, сосредоточила свои основные силы на главном направлении, чистит, готовит оружие и держит порох сухим. Командиры спокойно обдумывают, как выиграть это важное сражение, делают все для того, чтобы жизнь в готовой к бою армии текла спокойно, уравновешенно. И в это самое время находится эдакий смельчак из плохо обученных молодых командиров, хватает знамя, автомат, выскакивает из укрытия и, желая показать, какой он герой, с возгласами «ура» норовит поднять всю армию. И делает он это самочинно, по своему разумению, без приказа старших командиров. Мораль: нам нужны смелые младшие командиры, нужны боевые авангарды, но нам не нужна показная лихость!

— А может, эта армия слишком долго засиделась в укрытии? — спросил Щедров. — Тогда как быть?

— Долго или не долго — об этом опять же знают старшие командиры, — спокойно ответил Калашник.

— Тарас, а из тебя мог бы получиться отличный полководец, — с нескрываемой иронией заметил Щедров. — Только твое образное сравнение никакого отношения к статье Приходько не имеет.

— Я говорю не столько о Приходько, сколько о тебе… Ну вот что, не будем затевать спор, — примирительно добавил Калашник. — Придет время, тогда поговорим и поспорим. — Калашник увидел шедшего к ним Ануфриева. — Нас уже зовут. Пойдем обедать. Да смотри, не вздумай убегать, праведник!

Щедров сел к столу. Ел мало, к рюмке не притронулся и был скучен. Минут через десять, после того как Крахмалев, глядя на Калашника радостными глазами, предложил тост «за наших дорогих товарищей…», Щедров поднялся, сказал, что в Усть-Калитвинской его ждут неотложные дела, извинился и уехал. Обед продолжался еще долго, но уже без привычного застольного веселья. Всем было неловко. Желая как-то сгладить эту неловкость, Русанов встал и сказал:

— Поднимем бокалы за тех, кто выращивает высокие урожаи, — за тружеников колхозных полей!

Выпили за тех, кто выращивает высокие урожаи. Ели не спеша. Всем правилась уха с кусками разваренного серебряного карпа. Шашлыки, нанизанные на длинные шампуры, были поданы прямо с жарких углей. Обед кончился, когда уже начинало смеркаться. Калашник поблагодарил хозяев, и пожелал им успеха в предстоящей уборочной страде и, крепко пожав руку сперва Крахмалеву и Русанову, а затем стоявшим строем бригадирам, направился к «Чайке», где его уже поджидал Ануфриев.

Высвеченный фарами асфальт блестел, лоснился, и словно парила над ним «Чайка». Вытянув ноги, Калашник полулежал на просторном, как диван, качающемся сиденье. «Даже если не сбавлять скорость, то и тогда езды до Степновска хватит часа на четыре, — думал он, устало смежив глаза. — Значит, только в первом часу ночи я попаду домой. А может, и позже. Нина и дети уже будут спать… А поел я сегодня лишнее. Тяжело…»

Ему хотелось вздремнуть и ни о чем не думать, а мысли сами лезли в голову. И все о Щедрове. «Как могло случиться? Недавно были друзьями, досконально знали один другого и всегда жили мирно, душа в душу, а теперь Щедров кажется мне человеком и странным и непонятным, — размышлял Калашник, удобно вытянув ноги. — В его поступках и в суждениях есть что-то такое, что вызывает и удивление и неприязнь. Вот и сегодня отличился. Оставил обед и уехал. Своей неуместной выходкой испортил людям настроение. А зачем? Чего он этим достиг? Ничего! Но почему же мне и грустно и как-то не по себе? Я остался, а он уехал. А что было бы, если бы уехал и я? Что? Кто же из нас в данном случае поступил правильно? Что же случилось? Неужели с годами, как-то постепенно, сам того не замечая, я изменился к худшему? А Щедров, выходит, за то же время изменился к лучшему? Чепуха! Как-то он воскликнул с жаром: «Тарас, я тебя не узнаю!» Ну и что? Известно же, что люди не стоят на месте, идут вперед, меняются их характеры и привычки. Ведь я Щедрова тоже не узнаю… Тьфу ты, черт, замучили думки, уже голова болит…»

Он стал думать о доме и мысленно уже видел добрую, ласковую Ниночку. Она стояла перед ним, и он представил себе, как она встретит его, как он выпьет крепкого домашнего чаю и как хорошо и спокойно выспится на своей удобной кровати и в своей тихой спальне. Утром в отличном расположении духа пойдет к Румянцеву и расскажет ему не столько о видах на урожай в тех районах, где он побывал, сколько о странностях Щедрова. «Опять в голове Щедров. Даже тут, в машине, не могу от него избавиться. Эх, Антон, Антон, что нам теперь делать с нашей дружбой? Как нам быть? Об одном прошу тебя, Антон, не зли ни меня, ни Румянцева и не выводи нас из терпения. Ведь мы тоже не железные, и мы можем заговорить с тобой недружеским языком. Не злоупотребляй, Антон, моей дружбой и добротой Румянцева. И не думай, что Румянцев ничего не будет знать о твоих, мягко говоря, странностях. Завтра же доложу Румянцеву. Все ему скажу, ничего не скрою…»