Чтение онлайн

«Надо, Евгений, продумать возможные вопросы и в уме набросать правильные ответы».

И понеслись, полетели мысли одна важнее другой.

— Николаевская! — перебил его раздумье Ванцетти. — Теперь куда?

— Дорогу к дому Логутенкова небось знаешь?

— А кто ее не знает?

Ванцетти свернул с улицы, покрытой асфальтом, в узкий, вымощенный булыжником переулок.

Еще никто не помнит такого случая, когда кто-либо, будь то корреспондент или кинооператор, секретарь райкома или писатель, уезжал бы от Логутенкова без угощения. Поэтому, хорошо зная щедрость Ильи Васильевича, Рогов не удивился, увидев в доме хлебосольного хозяина уже накрытый стол. Тут были и отлично, в духовке, зажаренная курица, и порядочный кружок домашней, с чесноком и пахучим перцем, колбасы, еще шипевшей на раскаленной сковороде, и соленые, в глубокой миске, помидоры, красные и налитые, и свежие огурчики, переложенные пучками зеленого лука (февраль, а на столе свежие огурцы и зеленый лук!), и уже раскрытая и стоявшая, как сказал со смехом Логутенков, «наизготове» бутылка коньяка. Не удивило Рогова и то, что вместе с Логутенковым его встречали, скромно держась в сторонке, главный бухгалтер Никифор Андронович Нечипуренко и секретарь парткома Семен Афанасьевич Листопад. Не удивило потому, что Логутенков был давним и активным приверженцем коллективного руководства, по этой причине Нечипуренко и Листопад всегда находились рядом с ним, или, как он любил говорить в шутку, «на подхвате, чтобы любой вопрос можно было бы решить не в одиночку, а сообща, треугольником».

Нечипуренко был высок и тощ, костюм на нем висел, как на вешалке, а Листопад, напротив, был невысок, плечист. У него заметно отрос живот: казалось, что под пиджаком прятался либо подсвинок, либо хорошо откормленный индюк. Это обстоятельство всегда, особенно на людях, несколько смущало Листопада, человека в общем-то еще молодого. Стесняясь своей полноты, Листопад накрепко затягивался поясом, старался как можно лучше упрятать своего «подсвинка». Когда выходил на трибуну, выпрямлялся и, вдыхая полной грудью воздух, втягивал живот. Но ничто не помогало. Пиджак все равно с трудом застегивался лишь на одну пуговицу. Любивший поучать других и давать советы, Логутенков как-то сказал:

«Вот что, Семен Афанасьевич, я тебе посоветую чистосердечно и по-дружески. Когда выпиваешь, не налегай на закуску и совершенно забудь про белый кубанский хлеб. Что содержится в белом хлебе и в обильных закусках с выпивкой? Один сплошной углевод, а от него разнесет тебя, как на дрожжах. Надо, Семен, жить впроголодь и без углеводов. Трудно? Не отрицаю, даже очень трудно. А ты терпи. В противном случае от той беды, которую затягиваешь поясом и прячешь под пиджаком, тебе никогда не избавиться. Бери пример с меня. Я намного старше тебя, а стройность у меня, как у молодого. Почему? По причине неприятия углеводов…»

По натуре Логутенков был весельчак. Когда он появлялся там, где собиралась компания, чтобы выпить и закусить, в типичном кубанце вмиг просыпался незаурядный кавказец. Даже в голосе, в манере говорить было что-то от кавказцев. Как никто другой в Усть-Калитвинском районе, Логутенков знал, какой и по какому случаю сказать тост, а главное — как сказать. Любил попеть и потанцевать, а самую обычную выпивку сделать и веселой, и важной, и, если нужно, торжественной.

Послужной список Логутенкова пестрел должностями. В каком только чине он не ходил! Побывал и начальником райколхозсоюза еще в тридцатом, и заведующим райзо, и уполкомзагом, и председателем Усть-Калитвинского райисполкома. «И все эти должности, — говорил Логутенков, — не дали возможности сполна проявиться моему таланту». Он решил показать себя и свой талант в колхозе. Поэтому в то время, когда других вызывали на бюро райкома и уговаривали ехать на работу в станицы, Логутенков добровольно пожелал стать председателем колхоза и сам же выбрал в ту пору отстающую «Зарю». Лет шесть назад, когда его избрали председателем, Логутенков низко поклонился общему собранию, поблагодарил за доверие и сказал:

«Друзья! Товарищи! Наша общая священная цель состоит в том, чтобы отныне и навсегда наша «Заря» светила бы ярким светом, как к тому и обязывает ее название. И пусть ее яркий свет будет виден не только в Усть-Калитвинском, а во всем Южном крае».

Известно было и о том, что как-то навеселе Логутенков сказал: «Новый свет «Зари» должен осветить на моей груди Звезду Героя. Не я буду Илья Васильевич Логутенков, если этого не добьюсь». Однако Нечипуренко и Листопад уверяли, что такие слухи — сущая неправда, что они являются чьей-то злой выдумкой, ибо Логутенков — человек скромный и сказать так не мог. К тому же Нечипуренко и Листопад сами слышали, как Логутенков просил Коломийцева, чтобы его, Логутенкова, не представляли к награждению орденом. «Малость еще не дорос до ордена, не дотянул, — говорил Логутенков. — Вот рвану вперед, тогда можно. Ведь наша «Заря» пока что светит только тут, в Усть-Калитвинском, а я хочу добиться, чтобы она светила на всю страну». Погрозив пальцем, Коломийцев на это ответил: «Скромность, Илья Васильевич, штука хорошая, она украшает. Но насчет того, что ты еще не дорос, я категорически возражаю…» Но ни Нечипуренко, ни Листопад, видимо, из чувства уважения к Логутенкову, не сказали о том, как однажды, после плотного ужина, Логутенков, будучи под хмельком и в отличном настроении, говорил своим друзьям: «Подумайте сами, друзья мои, если теперь меня наградят орденом, то этим самым закроют мне дорогу к званию Героя. Скажут, Логутенков уже свое получил, и будут правы. Так что есть, друзья мои, резон подождать, ибо в таком важном деле спешка ни к чему…»

Логутенков встал и попросил подняться Нечипуренко и Листопада. Листопад одернул туго застегнутый пиджак и выпрямился, втягивая живот. Худой Нечипуренко стоял навытяжку, как солдат перед генералом, и ждал, что же скажет Логутенков.

— Прежде чем произнести достойный момента тост, позволь, дорогой Евгений Николаевич, обнять тебя, как сына родного, и поздравить от себя лично и от твоих многочисленных почитателей в «Заре» с высоким и заслуженным постом!

Тут Логутенков обнял Рогова, назвал сыном, расцеловал и даже прослезился.

— Погоди, Илья Васильевич, погоди, — смущаясь, ответил Рогов. — С поздравлением успеется. Ведь мы еще не знаем, что скажет конференция. Ораторы, критика, тайное голосование.

— Только это? — искрение удивился Логутенков. — Если дело стало за конференцией, то считай вопрос решенным. Проголосуем за тебя с превеликим удовольствием! Дорогой Евгений Николаевич! Лучшего партийного вожака нельзя и желать, и коммунисты и все трудящиеся Усть-Калитвинского, узнав о решении конференции, примут это известие с большой радостью.

Рогов кивнул в знак согласия, поднял стопку и сказал:

— Друзья! В добром ко мне отношении коммунистов и трудящихся района я никогда не сомневался. Но для того, чтобы полностью оправдать их доверие и вывести район в передовые, необходимо уже в этом году добиться высокого урожая.

Все еще стоявшие Логутенков, Нечипуренко и Листопад дружно ответили:

— И мы этого добьемся! Под твоим, Евгений Николаевич, водительством Усть-Калитвинский пойдет вперед семимильными шагами!

Когда были выпиты первые стопки отличного армянского коньяка, а Нечипуренко и Листопад все еще продолжали стоять, Логутенков подсел к Рогову и, наклонясь к нему, сказал:

— Дорогой Евгений Николаевич, существо вопроса, поверь старому практику, состоит не в высоком урожае, а в умелом руководстве, ибо урожай сам по себе еще ничего не решает. Мы все когда-то уважали Коломийцева. Человек в общем-то был он хороший и погиб от разрыва сердца, можно сказать, на посту. Но Коломийцев, к сожалению, обожал подхалимов и поэтому не мог видеть и чувствовать весь район, как дирижер видит и чувствует оркестр. Что было при Коломийцеве? Болтовня, чинопочитание, хвалебные речи, а также штурмовщина и эдакая игра в свой районный культ. Настоящего же вожака у нас не было. Теперь у нас есть настоящий вожак, и потому будут успехи и будет урожай! Поверь моему слову! Выпьем за вожака!

— Да, Илья Васильевич, ты, безусловно, прав, когда говоришь, что урожай сам по себе с неба не падает, что его должны вырастить люди, а среди людей должны быть дисциплина и твердый порядок, — важно и с достоинством ответил Рогов. — И тут на меня, Илья Васильевич, можно положиться. У меня будет порядок и не будет бездельников и подхалимов… А вы, товарищ, чего стоите? Садитесь, садитесь. Или вы хотите что-то сказать?

— Нет, нет, мы целиком и полностью… — поспешно ответил Листопад, опускаясь на стул. — Мы слушаем, нам приятно…

— И мы нисколько не сомневаемся! — добавил Нечипуренко.

— Ну, а как в настоящее время ведет себя незадачливый писака? — спросил Рогов, озабоченно посмотрев на Логутенкова. — Притих? Перестал дрязги разводить?

— В том-то, Евгений Николаевич, и беда, что Огуренков не притих и не перестал клеветать. Опять поливает нас грязью. Позавчера послал очередной пасквиль в Москву. Хорошо, что на почте у меня есть верный человек, и пакет удалось перехватить.

— Илья Васильевич, вот это ты зря! — строго возразил Рогов. — Кто позволил? Нельзя нарушать закон о тайне частной переписки.