Чтение онлайн

— Что, у мисс Рейнберд все прошло не слишком удачно?

— Почему ты так решил?

— Потому что ты здесь. Пришла к Джорджу за утешением. Всегда к вашим услугам. Только для вас, мадам. Старина Генри в этом деле не годится.

— Оставь Генри, не вмешивай его сюда.

— С удовольствием. Третий лишний. Ну, так что там с мисс Рейнберд?

— Она на второй фазе. Все идет как по нотам. Старушка позвонит мне послезавтра, когда успокоится и снова увидит дурной сон. Почему ты не сказал мне, как погиб брат?

— Этот старый выпивоха?

— Да.

— Я тебе говорил. — Джордж пошевелился и удобно положил ногу поперек ее обширных бедер.

— Ничего подобного. Ты сказал мне, что он умер от сердечного приступа.

— Так оно и было.

— Возможно, но сердце у него сдало, когда он упал с лестницы в вестибюле. Я почувствовала это, когда проходили мимо лестницы, словно услышала пронзительный крик. Разве ты не знал об этом?

— Конечно, знал — и говорил тебе. Одна словоохотливая старушенция рассказала мне. Но это только слухи. Я наверняка говорил тебе.

— Ладно, дело прошлое, но ты не говорил. Ты должен рассказывать мне все, Джордж. Любые мелочи. А ты не сказал.

— Ну, может, и не сказал. Значит, вылетело из головы.

— Домашний врач, наверное, все это замял. Старик, видно, спьяну кувырнулся. Какой скандал! Это одно из навязчивых воспоминаний, которые ее угнетают, хотя она и не признается в этом. Семейство Рейнбердов. Фамильная честь превыше всего. В этом все дело.

Джордж почувствовал, как по ее телу вдруг пробежала дрожь.

— Что такое, дорогая?

— Генри опять был в своем репертуаре. Почему он так поступает? Ведь знает же, что я этого не люблю. Не люблю, когда я потом ничего не помню. Джордж хмыкнул.

— Ну, может быть, после Генри тебе и нечего вспомнить. Но обо мне-то ты этого не скажешь.

Рука Джорджа скользнула вверх, лаская ее левую грудь. Бланш долго лежала не шевелясь, пока он ласкал ее, потом, когда он придвинулся к ней, спросила:

— Ты что — опять?

Джордж ткнулся носом ей в щеку:

— Почему бы и нет, дорогая? На этот раз будет перламутровое пламя с пурпурным отливом, и пусть Генри лопнет от зависти.

Буш был человеком честолюбивым, но далеко не оптимистом. Он не надеялся на случайное везение в расследовании дела Коммерсанта. Он знал, что подобрать ключ к разгадке сможет, только тщательно проанализировав и сопоставив все имеющиеся факты. Не будучи оптимистом, он легко впадал в уныние. И сейчас он чувствовал, ничего у него не клеится. Изучив карту и расчеты времени, он понял, что его выводы не имеют под собой твердых оснований. В сущности, если бы такие выводы ему представил подчиненный, он поднял бы его на смех.

Он сидел за столом и смотрел в окно на людей, прогуливающихся по парку в обеденный перерыв, и на птиц, плавающих в озере. Обедать Буш не собирался. Из-за плохого настроения у него напрочь пропал аппетит, и без того обычно весьма умеренный.

На столе перед Бушем лежала карта Англии с вычерченным на ней прямоугольником. Его левый верхний угол находился к западу от Кардиффа в Уэльсе, а правый упирался в Вулидж к востоку от Лондона. Перпендикуляры, опущенные из этих точек, проходили: на западе — через Тивертон, на востоке — через Кроуборо и обрамляли вместе с нижней горизонталью, проходящей южнее острова Уайт, практически весь юг Англии! Буш смотрел на прямоугольник, недовольно морщась. Где-то на этом пространстве — хотя мало в это верится — расположен дом, где содержались два похищенных члена парламента. Сельский дом, стоящий, скорее всего, на склоне холма, построенный, видимо, из известняка (что предположительно сужает границы поиска до таких районов, как Мендип-Хилс, Котсоулд-Хилс и некоторые другие, хотя известняк нередко используется и за пределами районов его залегания). Где-то в таком районе находится дом, снабжаемый мягкой водой, но вовсе не обязательно мягкость воды природная. Это может быть дом в районе с жесткой водой, оборудованный установкой для смягчения воды. Где-то в таком районе есть дом, в подвал которого залетело или было принесено на подошве перышко. Учитывая неординарность натуры Коммерсанта, это могло быть и перо обычной домашней птицы, и перо какой-нибудь редкой птицы. Или — нельзя этого не учитывать — перо из подушки или метелки для стряхивания пыли. Прямоугольник, который очертил Буш, представлялся ему огромным стогом сена, где он искал иголку. А через час предстояло выступать на совещании на высшем уровне в Скотленд-Ярде, где ведомство Грандисона никогда не жаловали, хотя поддержкой и обеспечивали. Буш должен был осветить положение дел и запросить информацию от местных полицейских участков о каждом доме, который может соответствовать приведенному описанию. У него упало сердце при мысли о насмешливых взглядах, улыбочках, глазах, возведенных к потолку, когда он все это выложит. Кто-нибудь пошутит о пожилых дамах с попугаями, пенсионерах с канарейками, о герцогах, в чьих владениях есть озера с водоплавающей птицей и замки среди охотничьих угодий, где полно дичи, а еще — о голубятнях на задворках. Вид у него будет дурацкий, никуда не денешься. Мысль об этом разозлила Буша. Он не дурак, но выглядеть будет круглым дураком. И перед ним будет глухая стена. Ему захотелось снять трубку и позвонить Грандисону, который был в Париже на конференции Интерпола, и сказать ему, что выступление в Скотленд-Ярде надо отменить. Но он знал, что ответит Грандисон, который поймет истинную причину его просьбы: «Раз это все, чем вы располагаете, значит, это им и выложите — и пусть работают. Не бойтесь выглядеть дураком. Дурак тот кто ничего не делает». А потом, чувствуя, как Буш расстроен, спокойным голосом подсластит пилюлю: «Рим не сразу строился». В окно Буш увидел, как по улице прошли две девушки в мини-юбках, с ногами амазонок, открытыми мартовскому холоду, а следом длинноволосый юноша в джинсах и в кожаной куртке с бахромой. Буша охватила безотчетная злость. Наглое, никчемное племя, бесстыдное и нелепое. И в памяти всплыла жуткая маска Коммерсанта. Скотленд-Ярд с ног собьется из-за нее. Такие маски продаются повсюду — и этот чертов Коммерсант, конечно, об этом знал — в десятках лондонских магазинов и по всей Англии. Буш встал, прошел к шкафчику в дальнем конце комнаты и налил себе выпить. Он отмерил свою обычную порцию, но потом почти машинально удвоил ее.

Во время последнего посещения Чилболтона с целью сбора информации о пристрастиях местных читателей газет и журналов Джордж напал на настоящую золотую жилу в образе некой миссис Грэдидж. Эта дама с внешностью Мафусаила (хотя по ее собственным подсчетам ей было всего шестьдесят девять), седовласая, с крупным носом, болтливая и хитрая, в будние дни читала «Дейли миррор», а по воскресеньям — «Ньюс оф зе уорлд», кроме того она читала еженедельник под названием «Пикантные новости». «Пикантные новости» были отрадой миссис Грэдидж на старости лет. Ничто не ускользало от ее внимания — ни одна деревенская девчонка на первом месяце беременности, ни один намек на скандал или ссору, ни одна сплетня, ни один просроченный взнос за телевизор или машину, приобретенные в рассрочку, хотя она редко выходила из своего домишки с тростниковой крышей, где большую часть дня проводила в кресле, покрытом лоскутной накидкой, перед большой вазой с искусственными розами, стоящей на подоконнике. Это была отвратительная старуха с грязным воображением, обожавшая копаться в чужих грехах. Она встретила Джорджа радушно. Хихикая и шамкая плохо пригнанными вставными челюстями, рассказала, что в молодости у нее отбоя не было от парней. О, она своего не упускала, а теперь некоторые здешние мужчины забывают с ней поздороваться, хотя когда-то с удовольствием тискали ее в амбаре. Джордж, преодолев приступ тошноты, принялся разыгрывать этакого прелестника и был сполна вознагражден. Ее муж, который давно умер — на свое счастье, подумал Джордж, — был егерем в Рид-Корте у Рейнбердов. Сама миссис Гредидж время от времени работала у Рейнбердов судомойкой, а потом — поденщицей. То, чего не знала она, знал ее муж. В незримой войне классов для нее было так же естественно подслушивать под дверью или совать нос в лежащее на столе письмо, как для ее мужа — во время охоты незаметно приближаться на расстояние слышимости к господам, когда те закусывали на свежем воздухе, или стоять в старой куртке маскировочного цвета где-нибудь в кустах и сравнивать поведение человеческих особей с брачными играми животных, рыб и птиц, чьи повадки он хорошо знал. Миссис Грэдидж поведала Джорджу, как Шолто вел себя с женской прислугой, с заезжими дамами, посещавшими усадьбу, и местными матронами. Шолто не настаивал на droits de seigneur, но частенько его получал. И неутомимо пил с половины одиннадцатого утра до самого отхода ко сну. (Джордж, жаря гренки на кухне и припоминая разговор с миссис Грэдидж, был совершенно уверен, что сказал Бланш о падении старика в пьяном виде с лестницы. Неужели он ей все-таки не говорил? А ведь собирался. Наверное забыл, пока выкладывал другие сведения. Господи, до чего отвратительная ведьма эта миссис Грэдидж! Только бы Бланш не дала ему нового задания, для выполнения которого пришлось бы снова отправиться к старухе.) Самой многообещающей жилой, которую стоило разрабатывать, были обстоятельства, связанные с младшей сестрой мисс Рейнберд, Гарриет. После разговора с миссис Грэдидж Джорджу не составило труда собрать разрозненные сведения в единую картину, заполняя пробелы при помощи собственного богатого воображения.

Обе сестры в молодости были недурны собой, но в отличии от Грейс Рейнберд, миниатюрной и похожей на птичку, ее сестра была несколько долговяза и, в противоположность самоуверенной Грене, страдала почти патологической робостью и неуверенностью в себе. Когда Грейс исполнилось тридцать (у миссис Грэдидж была феноменальная память на даты, она помнила в какой день и какого числа произошли события многолетней давности), сестры примирились с мыслью о том, что им уже не выйти замуж. Грейс, с ее резкостью суждений и разборчивостью, всем кавалерам давала от ворот поворот, а тех, кто ей более или менее нравился, подозревала в стремлении завладеть ее богатством. Что касается Гарриет, то у нее право первой ночи (франц.) непреодолимым препятствием на пути завязывания любовных отношений стали робость и неуверенность в себе. Если же какой-нибудь решительный мужчина, побуждаемый расчетом или сердечной склонностью, замечал ее, то Шолто (желавший, чтобы сестры жили только ради него, вели хозяйство, давая ему возможность вволю пить и путаться с женщинами) тут же использовал все свое влияние, чтобы отбить у поклонника желание бывать в Рид-Коте. Под личиной внешней благовоспитанности Шолто был грубым неотесанным эгоистом.

Но за три года до Второй мировой войны Шолто угодил в больницу с почечной коликой и пролежал там три недели. И за эти три недели Матушка Природа, улучив момент, сыграла одну из своих злых шуток. Грейс и Гарриет одни отправились на благотворительный бал в ближайший гарнизон (обычно их везде сопровождал Шолто). Грейс провела вечер как обычно. Гарриет же пригласил поужинать слегка подвыпивший офицер-танкист, ирландец. За ужином она, поддавшись уговорам, выпила лишний бокал вина, почувствовала в себе силы и желание насладиться жизнью, и пока Грейс танцевала «Пол Джоунс», офицер увлек Гарриет на заднее сиденье своей машины и совратил. Гарриет держала это в тайне от Грейс, отдаваясь новым, доселе неведомым переживаниям, и три недели встречалась со своим дружком в лесу у речки, о чем Грейс не подозревала, но зато знал добрейший Гредидж, у которого было чутье на любое совокупление в радиусе двухсот ярдов. За день до возвращения Шолто офицер вместе со своим дивизионом отбыл на Ближний Восток. Больше Гарриет его не видела и никаких известий от него не получала. Она ничего не сказала Грейс, но когда поняла, что должно с ней произойти, посвятила в свою тайну Шолто, который выбрав момент, пока Грейс отсутствовала, спешно собрал Гарриет, отвез ее в Нортумберленд и оставил в доме своего верного друга. Здесь в положенный срок Гарриет родила сына, которого через сутки у нее забрали навсегда, и она никогда не узнала, где он и у кого.

Только много лет спустя она рассказала Грейс эту историю. К тому времени офицер-ирландец уже погиб, смертельно раненый в танковом сражении под Тобруком.

Вот об этом и поведала Джорджу миссис Грэдидж, а он пересказал все Бланш. С особым удовольствием миссис Грэдидж сообщила, что хотя полгородка знало о происшедшем в Риц-Корте и в Нортумберленде, ни Шолто, ни миссис Грейс Рейнберд не догадывались, что их семейная тайна просочилась за пределы дома.

Миссис Грэдидж дала понять, что может еще о многом порассказать, если это интересно. И вовсе не потому, что любила сплетни и скандальные истории. Иногда, например, любовники встречались в старой рыбачьей хижине, где Грэдидж держал тростник для крыш сколько парочек прошло через эту хижину!… Джордж не выдержал и сбежал в «Золотую митру», где залпом проглотил три порции виски, чтобы отбить мерзкий привкус во рту, оставшийся после беседы.

Теперь, жуя подгоревший гренок с джемом, потягивая кофе и думая о Гарриет и о том, сколько ему по заданию Бланш пришлось копаться в грязи, он чувствовал непреодолимое отвращению ко всему этому предприятию. Его счастливая звезда, как видно, сбилась с пути. Такая работа и образ жизни явно предназначались не ему. Нет, кому-то другому любителю хихикать и шушукаться со всякими миссис Грэдидж. Какой-то чертов болван там, наверху, спутал все карты, и ему, Джорджу, здесь на земле выпал совсем неподходящий жребий. Если бы Джордж мог выбирать, он предпочел бы что-нибудь более романтичное и достойное мужчины… Он бы не возражал против роли офицера-танкиста, ирландца, — только чтобы не погибнуть — или тайного агента разведки с блестящими манерами и утонченным вкусом по части континентальных красавиц, старинного фарфора, каких-нибудь японских нэцкэ и прочих редкостей. Он видел себя в роли спасителя прекрасных героинь, вознаграждаемого по заслугам; защитника слабых и бедных, который сражается с тиранией и сокрушает зло.