Чтение онлайн

— Да, — пожимаю плечами.

— Я тебе сейчас тогда ремня всыплю…

— Папа, хватит, — вздыхаю.

Он хмурится, и морщины на его лице становятся глубже.

Отец смотрит на меня исподлобья. Его ноздри раздуваются, как у старого боевого коня, который чувствует запах дыма. Он сглатывает, и я вижу, как дергается его гортань под тонкой пятнистой кожей.

А потом он вздрагивает.

Резко, всем телом. Его рука взлетает к груди, пальцы впиваются в ткань пиджака у самого сердца. Он закатывает глаза так, что видны только белки, и начинает тяжело, прерывисто дышать.

— Папа, хватит! — раздается голос из-за моей спины.

Я оборачиваюсь.

Демьян стоит в дверях гостиной, прислонившись плечом к высокому дверному косяку. Высокий, широкоплечий, с тяжелой челюстью и хищным, жестким лицом. Темные волосы с обильной сединой на висках зачесаны назад, открывая высокий лоб.

На нем белая рубашка с закатанными рукавами, открывающая жилистые предплечья.

— Тебе уже никто не верит! — говорит Демьян, и в его голосе слышится усталая насмешка.

Отец кряхтит. Его голова запрокидывается на спинку кресла, рот приоткрывается, и я вижу, как по подбородку стекает тонкая струйка слюны. Он изображает агонию так убедительно, что я пугаюсь.

Я дергаюсь, чтобы встать с кресла, помочь ему, вызвать врача, но мимо меня проходит Демьян. Он кладет тяжелую ладонь мне на плечо и давит, заставляя сесть обратно. Пальцы у него жесткие, горячие, и я чувствую их давление сквозь ткань пиджака.

— Он опять прикидывается, — говорит брат.

— Не… могу дышать… — папа кряхтит, обмякает в кресле, и я пугаюсь.

Хочу встать с дивана, но мимо проходит Демьян. Давит на плечо, вынуждая сесть обратно:

— Он опять прикидывается.

Демьян обходит кресло, встает позади и за подмышки встряхивает нашего отца, который уже пускает слюни и задыхается.

— Рано помирать собрался, — шипит ему в ухо Демьян, — ты еще не оспорил мое опекунство, и я заведую всем твоим наследством.

Отец оживает мгновенно.

Он резко выпрямляется, отмахивается от Демьяна с такой силой, что его рука со свистом рассекает воздух. Пытается схватить брата за ухо, но Демьян ловко уклоняется, и его лицо растягивается в довольной, злой ухмылке.

— Бессовестный! — орет отец. — Черт самый настоящий! — Он переводит дыхание и тычет в меня дрожащим пальцем. — И это ты виноват, что твой брат разводится! За тобой повторяет!

Я молчу.

Отец фыркает, одергивает пиджак и садится настолько прямо, насколько это вообще возможно в его возрасте. Позвоночник хрустит. Его глаза становятся ясными и строгими.

Будто и не было никакой деменции, которую ему официально диагностировали три года назад.

— Мне твоя Настя никогда не нравилась, — папа прищуривается, — но раз ты выбрал эту женщину, так яростно ее отстаивал, то будь любезен прожить с ней жизнь, а то… выходит, что ты мне зря нервы мотал, щенок.

— Я ее не люблю, — пожимаю плечами. — Я люблю другую, — продолжаю я, чувствуя, как каждое слово отдает теплом в груди. — И у меня… от этой другой сын родился.

— О, папа, поздравляю тебя, — Демьян садится в свободное кресло рядом, — ты стал опять дедушкой.

— Тебя это веселит? — папа смотрит на Демьяна. — Вы свои семьи разрушаете.

— Я знаю, что ты сейчас бурчишь лишь для приличия, — тот хмыкает. — И мы, — он переводит на меня спокойный взгляд, — посидим, послушаем твое ворчание, да, Глеб.

Я вскидываю бровь.

Мой брат никогда не отличался терпением. Это резкий, жесткий и грубый мужик, который полон агрессии и раздражения, но сейчас… сейчас он спокоен.

На отца не раздражается, меня не оскорбляет, не психует и никому не угрожает.

— Я не понял… ты тоже разводишься? — спрашиваю я.

Демьян улыбается. Широко, почти по-мальчишески. От этой улыбки морщины вокруг его глаз становятся глубже, но лицо молодеет на десять лет.

— Да, как-то так вышло, а я и сам не понял, — Демьян разводит руки в стороны. — Не планировал, но… как говорится, старая любовь не ржавеет.

— У этого хотя бы старая любовь, — отец вскидывает в сторону Демьяна руку, — а у тебя новая!

Просто раз — и другая баба с ребенком нарисовалась!

— Пап, я пытался… — начинаю я, но слова застревают в горле.

Я пытался. Правда пытался. Пытался быть хорошим мужем, пытался не думать о Рите, пытался убедить себя, что все это — случайность, ошибка, минутное помешательство.

Но Марго — это не ошибка.

Она — та, кто должна была быть со мной все это время.

— Не выходит, — говорю я наконец. — Я влюбился, будто… будто она и должна была всегда быть со мной. С самого начала.

— Тебе напомнить, что ты говорил о Насте?

— Он был молодой и глупый, — за меня неожиданно вступает Демьян. — И знаешь, у него хоть хватило яиц пойти против тебя, а у меня… нет. Настя была бунтом против тебя.

— Вот жаль, что сейчас всего этого не слышит ваша мать, — шипит папа и поднимается на ноги.

Шагает прочь из гостиной, зло одергивая полу твидового пиджака:

— Это она вас такими воспитала дураками, потому что сама была дурой.

Папа выходит, закрывает за собой дверь, и я накрываю лицо ладонями. Я устал. Я хочу к Марго, к Максиму. Хочу в этот уютный дачный дом, в котором пахнет солнцем, яблоками и грибными пирогами.

— Расслабься, — Демьян вытягивает ноги, — папа ругается просто потому что ему надо ругаться. Ему его воспитание не позволит радоваться за наши разводы, — пауза, — Настя психует, да?

— Уже не психует, — убираю руку с лица. — Сейчас подсчитывает, сколько она получит после развода.

А достанется ей наш дом, три машины из нашего семейного автопарка, квартира в Москве, пара коммерческих помещений, половина с семейного депозита, который я открывал на мое и ее имя.

Она пыталась со своими адвокатами замахнуться на мой бизнес, но там без вариантов. Его не поделить, но я решил, что могу передать Насте под управление несколько точек общепита, которые я открыл именно в тот период, когда стал ей изменять.

Это будет честно, и я хоть так смогу оправдать свои скотские похождения по шлюхам перед Настей.

Да, сейчас у меня к ней нет ничего, кроме раздражения, но я ведь был счастлив с ней. Я ведь ее любил, и она подарила мне сына.

А еще моя щедрость успокоит ее жестокость и желание мстить мне, Марго, Миле, сыну. Деньги заткнут ее черную дыру в груди.

— Надеюсь на этой неделе подпишет все документы, — говорю я, — и я… буду там, где должен. И с кем должен.

— А тебя там ждут?