Семейные тайны
Шрифт:
— Так с кого же мы начнем?— спрашивает первый.
— Со всех,— отвечает второй. — У нас слишком мало времени.
Помещение кафедры небольшое, но высокий потолок и устремленные вверх бесконечные книжные полки из старого потемневшего дуба заставляют чувствовать себя здесь неуютно. В этом помещении никогда не работал дизайнер, но даже если бы кому-то пришло в голову специально создать атмосферу храма науки, лучшего интерьера придумать было бы невозможно. Среди безумного количества старинных томов и разнокалиберной мебели, оставшейся здесь с самых разных времен, человек сразу чувствует себя одновременно бесконечно далеким от истинного знания и в то же время причастным к чему-то особенному и высокому.
На неудобном жестком стуле возле большого, явно сохранившегося еще с довоенных (если не с дореволюционных) времен стола сидит высокий симпатичный молодой человек. На его лице внимание и сосредоточенность. Георгий Иванов, младший сын Александра Николаевича Иванова, внимательно слушает своего научного руководителя.
— Прекрасная работа, Георгий! Надеюсь, уже к осени вы защититесь… — Семен Михайлович Гордеенко, специалист старой закваски и добрейшей души человек, похлопал по толстой кипе бумаг, лежавшей перед ним на столе и представлявшей собой третий вариант Гошиной диссертации.
— Спасибо, Семен Михайлович. От вас это приятно слышать… — Гоша благодарно улыбнулся седому профессору. Улыбка у него была изумительная — широкая, искренняя…
— А что, другие не хвалят? — живо поинтересовался Семен Михайлович, видя, как неожиданно сильно обрадовали Гошу его слова.
— Да нет, хвалят…
— Что-то вы, молодой человек, как-то вяло это произносите… Оваций не хватает? — полюбопытствовал старый ученый.
— Оваций хватает, — хмыкнул Гоша.
— Так какого ж рожна вам еще, милый друг, надо? — притворно-строгим тоном отчитал его Семен Михайлович.
— Да не то они что-то в работе хвалят…
— «Не то» — это как? — не понял Семен Михайлович. — Хотите сказать, что главную проблему не видят, за второстепенное уцепились, а главные ваши открытия побоку? Так, что ли?
— Да нет, Семен Михайлович, — Гоша решил-таки поделиться своими сомнениями, — хвалят главным образом имя автора. Особенно — фамилию и отчество…
— И все?
— Ну почему все? Вот Дорожкин вчера шрифт похвалил. Как аккуратно, говорит, отпечатана ваша диссертация, Георгий Александрович…
Семен Михайлович издал хлюп, обычно служащий у него обозначением бурного веселья…
— А я чего-то на шрифт и не посмотрел, дайте взгляну. — Семен Михайлович поднес лист к глазам.
— Действительно, шрифт хорош! Черный! И бумага хороша. Белая! А уж буковки — одна к одной… Вы уж, Георгий, простите меня, дурака, — я-то в вашей работе ничего, кроме актуальности и значимости, не разглядел, а ведь есть же и талантливые люди! Молодец Дорожкин!
Семен Михайлович произнес всю тираду абсолютно серьезным тоном, но Гоша чувствовал, как его ирония передается и ему тоже. Он решил поддержать остроту профессора:
— Семен Михайлович, а как вам папочка?
— Папочка? Прелестно! Синяя! Черный-белый-синий! Очень, очень эффектно, Георгий Александрович.
Гоша и его научный руководитель заметили, как на слове «папочка» юная студентка, сидевшая за соседним столом, цепко стрельнула в них глазами, а затем, внезапно потеряв интерес, снова уткнулась в текст какой-то рукописи. Оценив невольно сложившийся каламбур, оба расхохотались…
— Гхм, — Борис Борисович Гольштейн, заведующий кафедрой и стародавний приятель Семена Михайловича, с интересом выглянул из дверей своего кабинета. Его выразительное лицо, с четкими, будто вырезанными из дерева морщинами, черными глазами и буйной черной шевелюрой уже подернутой сединой, наводило на мысль, что так мог бы выглядеть Пушкин, доживи он до 60 лет. Гордеенко поспешил ввести приятеля в курс дела:
— Мы, Борис Борисович, обсуждаем работу аспиранта Георгия Иванова. Я тут по наивности похвалил содержательные моменты, но оказался в корне недальновиден! Упустил главное!
— А что главное?
— Форма, Борис Борисович, форма! Так сказать, основа основ, формообразующий элемент.
— Да, Семен Михайлович, — в глазах Гольштейна заплясали веселые чертики, — не ожидал я от вас такого упущения…
— Так ведь это еще не все…
— Как не все?! — с притворной строгостью на лице возмутился Гольштейн. — Что еще вы без меня натворили?
— Борис Борисович, должен признаться, я упустил в этой работе главное — отчество автора… — В голосе Семена Михайловича звучало искреннее раскаяние.
— Безобразие! — голос Гольштейна пророкотал на всю кафедру. — Столько лет в науке, и не заметить, можно сказать, суть работы! Какой непрофессионализм, Семен Михайлович! Вы, наверно, и отчества Эйнштейна не знаете?
— Не знаю!
— Боже мой, до чего дошла наука в двадцатом веке. Давать Нобелевскую премию автору с неизвестным отчеством!
Гоша, сдерживавший себя последние пять минут лишь усилием воли, случайно опять столкнулся взглядом с сидевшей в углу девицей и, увидев ее растерянно-заинтересованную мордашку, наконец не удержался и разразился веселым смехом. Так здорово, что эти двое маститых ученых сумели превратить бесконечно мучившую ее проблему в шутку…
Борис Борисович и Семен Михайлович с улыбкой смотрели на веселое Гошино лицо.
— Ничего, Гоша, ничего. — Борис Борисович сверкнул на него белками своих гипнотических глаз. — Элементарная диалектика, знаете ли… Одни думают, будь у них профессорский блат, давно бы стали академиками, другие думают, что не будь у них профессорского блата, давно бы были признаны как самостоятельные ученые, а третьи просто становятся кем надо… Вопреки наличию или отсутствию, так сказать…
Гоша знал, что его руководители лукавят — имя Иванова значило в их кругу слишком много, чтобы они могли «зарубить» даже самую бездарную диссертацию его отпрыска. Но он чувствовал, что они искренне благодарны ему за то, что добросовестно подготовил материал и избавил их от необходимости кривить душой, сочиняя отзыв на бездарную работу, или разыскивать подходящего «научного негра», который довел бы до ума никуда не годный труд…
По широкой институтской лестнице Гоша спускался уже в почти приподнятом настроении. Все-таки он защитит эту проклятую диссертацию и покажет окружающим, что кое-чего стоит как ученый… Если бы только не…
Если бы только не денежные проблемы.
Еще полгода назад Гоша не думал, что защищать диссертацию придется так быстро. Казалось, впереди уйма времени. Но потом все изменилось, стало известно, что в ВАКе обсуждают вопрос об изменении списка защищаемых дисциплин, и, если это произойдет, ему, чтобы соответствовать новым требованиям, придется перерабатывать свое исследование чуть ли не с нуля… Гоше приходилось спешить, и пусть многие приписывали внезапную торопливость немереному честолюбию академического отпрыска, он был вынужден это терпеть… Нельзя же было, в самом деле, говорить о том, что ему сообщили по секрету? Тем более что за этой информацией стоял редкий, удивительный человек — Михаил Никитич Сушко.