Чтение онлайн

Сидящему под арестом Александру, вероятно, приходили в голову неприятные мысли. 21 февраля к императору был вызван вице-канцлер Куракин и в царской опочивальне получил «объявление» Павла о том, что вскоре государь ожидает

«рождения двух детей своих, которые, если родятся мужеска пола, получат имена старший Никита, а младший Филарет и фамилии Мусиных-Юрьевых, а если родятся женска пола, то… старшая Евдокия, младшая Марфа — с той же фамилией.

А восприемником их у святой купели будет государь и наследник цесаревич Александр Павлович и штатс-дама и ордена Св. Иоанна Иерусалимского кавалер княгиня Анна Петровна Гагарина (Лопухина)».

Крестить новорожденных должны были в церкви Михайловского замка, каждому жаловалось по тысяче душ крепостных и дворянский герб.

Никакой особенной новости царское сообщение не содержало. При дворе давно знали, что одна из царских любовниц, камер-фрау императрицы Юрьева, должна была скоро родить. Сама Юрьева на власть никогда не претендовала, да и вскоре рожденные ею девочки-близнецы умерли в младенчестве, но акт их торжественного крещения и признания императором отцовства должен был, по мысли Павла, поставить на место императрицу и наследника. Предполагаемые имена новорожденных весьма символичны: мальчиков должны были наречь в честь основателей династии Романовых, деда и отца первого государя Михаила Федоровича (Филарет — монашеское имя его родителя — патриарха Московского и всея Руси), а девочек — в честь русских цариц XVII века. Участие в крестильном обряде наследника напоминало, как в свое время царь Алексей Михайлович заставил старшего сына и наследника Федора стать крестным отцом своего новорожденного ребенка от второго брака — будущего государя Петра I. Все происходящее выглядело в глазах современников изощренной инсценировкой, чтобы показать Марии Федоровне и Александру, что их права на престол ничтожны, а судьба всецело находится в руках императора.

После унизительных для законных членов семьи Романовых крестин в столице усилились разговоры о возможном скором разводе Павла с женой и его новом браке. В невесты молва назначала уже хорошо всем известную Анну Лопухину и новую любовь царя — французскую актрису и куртизанку Шевалье. Это дало новый повод к насмешкам над императором. Рассказывали, что на Исаакиевской площади какой-то мужик-простолюдин показывал народу за деньги дворовую суку, которая отзывалась на кличку «мадам Шевалье».

Признание незаконнорожденных детей от Юрьевой — не единственная демонстрация власти Павла над собственной семьей. В начале февраля прибыл и представился императору тринадцатилетний племянник его супруги — принц Евгений Вюртембергский. Двоюродного брата наследника Александра приняли в Петербурге не по рангу пышно и торжественно.

Подросток чувствовал, что вокруг него затевается что-то необычное, но суть происходящего ему объяснили только десять лет спустя. Павел хотел женить принца Евгения на своей дочери — великой княжне Екатерине, чтобы при случае передать престол не сыну, а ему — зятю и племяннику. Но завершить эту интригу император не успел.

Говорили также, что царь хочет лишить права наследования трона старших сыновей Александра и Константина, которым не доверяет. В таком случае его преемником должен стать третий сын — маленький великий князь Николай Павлович, не испорченный, по мнению отца, дурным либеральным воспитанием бабушки Екатерины. Об этом эпизоде вновь вспомнят, когда Николай все же станет императором в 1825 году ввиду отсутствия наследников у Александра I.

При дворе ходили слухи, что Павел I готовит «великий удар». Царь будто бы поделился с другом Кутайсовым своим желанием сослать императрицу в Холмогоры, где когда-то содержалось Брауншвейгское семейство, великого князя Александра заключить в Шлиссельбург, а Константина — в Петропавловскую крепость, Палена и некоторых других сановников казнить.

Насколько были верны эти сведения и не были ли они сфабрикованы самим Паленом, неизвестно. Но они вкупе с другими сплетнями вокруг императорской семьи произвели сильное впечатление на Александра Павловича. Наконец-то наследник дал заговорщикам свое согласие на переворот и разрешил Палену делать все, что тот сочтет нужным, только выразил желание, чтобы по возможности никто физически не пострадал.

Переворот первоначально планировали на Пасху — 24 марта 1801 года, потом перенесли на 15 число того же месяца, но свершился он еще раньше — 11 марта. Этот день был выбран в последний момент в связи с тем, что именно в ночь с 11 на 12 марта караул в Михайловском замке должен был нести третий батальон гвардейского Семеновского полка, преданный цесаревичу Александру Павловичу.

В последний день своей жизни Павел вел себя как обычно, соблюдая давно заведенный распорядок. Все остальные члены семьи старались вести себя естественно: обедали, гуляли, посещали церкви и монастыри, беседовали с придворными и общались между собой. По роковому стечению обстоятельств именно 11 числа император в свете последних событий и слухов заставил всю фамилию Романовых, за исключением малолетних, присягнуть ему на верность и поклясться не вступать ни в какую связь с возможными заговорщиками.

Утром при разводе караульного Семеновского полка у императора произошла очередная стычка с наследником. Павел был недоволен нечетким, как ему показалось, выполнением команд, накричал на батальонного командира генерала Мозавского, а Александру презрительно бросил: «Вашему высочеству свиньями надо командовать, а не людьми». Великий князь обиженно отвернулся и закусил губу, ничего не ответив отцу на его оскорбление.

Вечером вся императорская семья и ближайшие придворные сошлись за ужином. Разговоры вращались вокруг обычных тем. Павел говорил в тот вечер и о судьбе, и о смерти, но он и ранее любил рассуждать на такие темы. Кажется, никаких конкретных предчувствий у него не было. Наоборот, в конце дня настроение императора улучшилось. К ужину ему подали новый фарфоровый сервиз с изображением Михайловского замка. Царь хвалил качество и красоту рисунков, в порыве эмоций целовал тарелки. За столом он был весел и много шутил. Наследник, напротив, был мрачен. Когда Павел поинтересовался причиной такого расположения духа, Александр ответил, что плохо себя чувствует. Император посоветовал сыну обратиться к врачу и внимательнее относиться к своему здоровью, а потом, обращаясь к Александру, провозгласил тост: «За исполнение всех ваших желаний».

В одиннадцатом часу Павел ушел к себе. Известно, что целый час он провел со своей фавориткой Лопухиной, спустившись в ее спальню по потайной лестнице из своей опочивальни, и даже успел пообщаться с ее мужем — князем Гагариным. А потом лег спать.

Император почивал в своей комнате один, запершись изнутри. Чтобы подойти к единственной двери в его спальню, необходимо было потревожить не только часовых, но и личных, доверенных слуг Павла, которые спали в смежных покоях. Заговорщики вошли в замок несколькими группами. Первая из них, возглавляемая Платоном Зубовым, подошла к апартаментам императора через галерею Аполлона. Стоявший у первой двери часовой Корнилов попытался закричать, но был сбит с ног ударом сабли. Бывший поблизости дворцовый лакей не стал сопротивляться и открыл заговорщикам дверь в прихожую. Камердинер, спавший в уборной перед спальней, услышав шум, сбежал.

Заговорщики взломали дверь в спальню и поначалу не увидели там Павла. Император, разбуженный тревожными звуками, доносившимися из соседних комнат, успел спрятаться. По одним источникам, он забежал за ширму, по другим — залез в камин. Сначала вошедшие решили, что он каким-то образом смог ускользнуть, но потом заметили его ноги. Платон Зубов и Беннигсен подошли к Павлу с обнаженными шпагами и объявили, что он арестован. Император якобы пытался возражать: «Арестован? Что значит арестован? Что я сделал?» — но его сбили с ног и на полу задушили ремнем собственной портупеи. Но это только одна из версий гибели Павла, в которой убийство императора выглядит совершенно бессмысленным и спонтанным. Остается предположить, что Зубова и его компанию разозлили его вопросы и требования объяснить причину ареста.

По другой версии, сначала Платон Зубов попытался уговорить императора добровольно отказаться от власти для блага отечества и семьи и подписать манифест, проект которого был составлен Трощинским. На таком варианте переворота, видимо, настаивали цесаревич Александр и императрица Мария Федоровна. Павел отказался. Возбужденные заговорщики окружили его и стали подталкивать к столу, на котором лежали листы с текстом манифеста. Император попытался вырваться, но Беннигсен остановил его шпагой, тогда Павел стал звать на помощь. В это время в комнату, как на грех, ворвалась вторая группа заговорщиков, задержавшаяся в коридорах замка. Это было настолько неожиданно, что все присутствовавшие в спальне решили, будто кто-то отозвался на призыв императора о помощи. Чтобы не дать пришедшим освободить Павла живым, Николай Зубов ударил его по голове тяжелой золотой табакеркой. Возможно, он просто толкнул императора, а тот, падая, сам ударился виском об угол стола. Лицо Павла было залито кровью, но он был еще жив и попытался встать, но ему не позволили этого сделать. Татаринов, Скорятин и Яшвиль задушили государя офицерским шарфом. Посинение его лица потом объясняли геморроидальным припадком (якобы Павел, как и его отец, с молодых лет страдал этим заболеванием кишечника) или последствием апоплексического удара, как у матери.

Предполагали также, что Павла повалили на пол, а толпившиеся вокруг него офицеры навалились сверху. Стоявшие поодаль также бросились в общую кучу, не понимая, что происходит. Короче, императора задавили, сами того не желая, возбужденные и полупьяные заговорщики.

По еще одной версии, Павел пытался активно сопротивляться своим убийцам и погиб в пылу борьбы. Несмотря на маленький рост, он был силен физически, ловок и хорошо владел шпагой. При посмертном осмотре на его теле не было обнаружено ни одной колотой раны, зато масса синяков и кровоподтеков. Возможно, его били ногами, когда он упал. Во время похорон императора на нем были перчатки, и приложившийся к его руке князь Хилков потом утверждал, что у Павла не хватало двух пальцев: видимо, они были отрублены саблей, когда царь пытался схватить кого-то из своих врагов или тянулся к шпаге.