Чтение онлайн

— Дай мне чего-нибудь тонизирующего! — говорила она ему. — Я, видимо, больна. У меня голова раскалывается и все тело ломит!

— Ничем ты не больна. Только сделана из второсортного материала.

Миранда была маленькая худенькая блондинка с голубыми глазами. Она часами просиживала дома в халате Альберто, закутавшись в плед.

— Ей-богу, уеду в Оспедалетти к Елене! — говорила она.

Она все время мечтала уехать в Оспедалетти, где Елена, ее сестра, проводила зиму. Эта сестра, тоже блондинка, правда не такая анемичная, в то время лежала в шезлонге в черных очках и с укутанными пледом ногами или же играла в бридж.

Они обе — Миранда и сестра — превосходно играли в бридж. Даже побеждали на турнирах. У Миранды в доме было множество пепельниц, выигранных на этих турнирах.

За бриджем Миранда выходила из своего сонного оцепенения. Личико у нее оживлялось, курносый носик утыкался в карты, глаза лукаво блестели. Но в остальное время она почти не расставалась со своим креслом и пледом. Ближе к вечеру она поднималась, шла на кухню и заглядывала в кастрюлю, где варилась курица.

— Ну почему в этом доме всегда вареная курица? — спрашивал Альберто.

Альберто тоже играл в бридж. Только он всегда проигрывал.

А еще Миранда играла на бирже и очень хорошо в этом разбиралась: ее отец был маклером.

— Знаешь, — говорила она моей матери, — я, пожалуй, продам акции «Инчета» [53] ? А тебе надо срочно избавиться от твоих — на недвижимость! Не понимаю, чего ты ждешь?

— Надо продать акции на недвижимость! — говорила мать, подходя к отцу. — Миранда очень советует!

— Миранда! — возмущался отец. — Что Миранда в этом понимает?

Однако, встречаясь с Мирандой, неизменно спрашивал:

— Ты в самом деле думаешь, что лучше продать акции на недвижимость?

— Ну и зануда эта Миранда! — говорил он затем матери. — Вечно у нее болит голова! Но в биржевых делах она разбирается! Чует, откуда дует ветер!

Когда Альберто объявил, что женится, отец, как всегда, устроил грандиозный скандал. Но потом смирился.

— Как он будет жить, ведь у него нет ни гроша! — говорил он, просыпаясь ночью. — И с такой занудой женой!

В самом деле, денег у них было немного. Но затем Альберто стал зарабатывать. К нему на прием шли главным образом женщины, и каждая делилась с ним своими горестями. Он выслушивал с большим интересом. Потому что от природы был любопытен и терпелив. И любил людей со всеми их болезнями и горестями.

Теперь он читал одни медицинские журналы. В чтении романов Питигрилли наступил перерыв. Все прежние Альберто уже прочел, а новых Питигрилли еще не написал, поскольку исчез неизвестно куда.

И по проспекту Короля Умберто он больше не гулял. Его друг Витторио сидел в тюрьме, а известия о нем Альберто получал редко — лишь когда родители Витторио болели бронхитом и посылали за ним.

Альберто шил себе костюмы у портного по имени Витторио Фоа. Пока портной снимал с него мерку, Альберто говорил:

— Шить у мастера с таким именем — большая честь!

Польщенный портной рассыпался в благодарностях.

В самом деле, фамилия Витторио была, как у портного, — Фоа [54] .

— Вечные бронхиты! — жаловался Альберто Миранде. — Вечно глупые болезни! Ну хоть бы раз попался какой-нибудь необыкновенный, сложный и странный случай! Все надоело! Тоска зеленая! Никаких развлечений!

Но втайне он очень любил свою профессию, только не хотел в этом признаться.

— Альберто страстно увлечен медициной! — говорила мать.

— Не показаться ли мне Альберто? — спрашивала она отца. — Что-то у меня сегодня живот побаливает.

— Еще чего! — кричал отец. — Что он понимает, этот тюфяк! У тебя болит живот, потому что ты вчера объелась! Прими таблетку! Сейчас найду.

Каждый день мать заходила к Альберто, жившему по соседству. Она всякий раз заставала Миранду в кресле. Альберто на минутку показывался из кабинета в своем белом халате и со стетоскопом на груди и подходил к калориферу. Он от матери унаследовал эту привычку — греться у калорифера.

Миранда сидела закутавшись в плед.

— Вставай! Вымой лицо холодной водой! — советовала ей мать. — Пойдем погуляем! Я свожу тебя в кино!

— Не могу! — отвечала Миранда. — Я должна сидеть дома. Жду кузину. К тому же у меня очень болит голова.

— Миранде не хватает жизненных сил, — говорил Альберто. — Она ленива и сделана из второсортного материала.

Миранда вечно ждала своих кузин, которых у нее было множество.

— Надоело мне лечить твоих двоюродных! — возмущался Альберто. — Ну и город! В Турине помрешь со скуки! Здесь никогда ничего не происходит! Раньше хоть сажали! А теперь и этого нет. Про нас забыли. У меня такое чувство, что я никому не нужен — сижу себе в тени!

Паола теперь тоже переехала в Турин. Она жила на холмах, в большом белом доме с круглой террасой, выходившей на По.

Паоле нравились река, улицы и холмы, аллеи парка Валентино, где она когда-то гуляла со своим тщедушным поклонником. Она всегда тосковала по тем временам. Но теперь и ей Турин казался каким-то серым, унылым и печальным городом. Столько людей, столько друзей оказалось далеко, в тюрьмах. Паола не узнавала улиц своей юности, когда она читала Пруста и не могла себе позволить сшить платье из чистого шелка.

Теперь платьев у нее было полно. Она шила в мастерских, но иногда приглашала на дом и Терсиллу, оспаривая ее у матери. Паола говорила, что Терсилла нужна ей, чтобы почувствовать преемственность, уверенность в себе.

Иногда на обед она приглашала Альберто с Мирандой и Сиона Сегре, вышедшего из тюрьмы. У Сиона Сегре, оказывается, была еще сестра Ильда, которая жила с мужем и детьми в Палестине, но время от времени наведывалась в Турин.

Паола подружилась с этой Ильдой. Ильда была высокая красивая блондинка. Вместе с Паолой они совершали долгие прогулки по городу.

Сыновей Ильды звали Бен и Ариэль; они ходили в школу в Иерусалиме. В Иерусалиме Ильда жила замкнуто и интересовалась только еврейским вопросом, но в Турине, когда она приезжала навестить брата, с удовольствием болтала о нарядах и гуляла по улицам.

Мать всегда ревновала Паолу к ее подругам: стоило появиться новой подруге, у матери портилось настроение, потому что она чувствовала себя отодвинутой на второй план.

По утрам она вставала мрачная, с набухшими веками. — Я в мерехлюндии, — говорила она.