Чтение онлайн

— Если говорить откровенно, моральные принципы у Луизы полностью отсутствовали, однако она была слишком умна, чтобы действовать с Роджером так прямолинейно. Нет, она не должна бы идти к нему. Странно, что пошла…

— А если бы это был ее последний шанс?

— Тогда да. Луиза использовала бы все возможности, не упустив ни одной, даже самой ничтожной.

— В тот вечер Роджер впервые сказал вам, что собирается жениться?

— Да.

— Мог он сказать об этом мисс Олбени раньше, чем вам?

— Исключено! О таких вещах сначала говорят близким людям, а Луизу Роджер вообще не относил к их числу, он ее недолюбливал, хотя старался не проявлять свою неприязнь открыто. Вы думаете, она все же знала, раз пришла к нему? — сообразил Патрик. — Но откуда?

— Дайте мне еще немного времени, чтобы обдумать кое-какие детали, и я вам все расскажу. Да, забыл вам сказать: Кроуфорд и Ли находятся в вашем доме. Я ранил Кроуфорда и потом убедил поехать сюда, поскольку нежелательно, чтобы он с огнестрельной раной обращался к другому врачу. Надеюсь, вы не считаете, что я позволил себе лишнее?

— Мистер Бэрридж, я заранее согласен со всем, что вы находите нужным предпринять, — серьезно ответил Патрик, а затем добавил: — Хотя, но правде говоря, они не те люди, которых мне хотелось бы видеть в своем доме. — После паузы он искоса посмотрел на Бэрриджа и спросил: — Почему вы не поинтересовались, для чего я просил у Роджера деньги?

— Наверно, такой вопрос был бы вам неприятен.

— Лучше уж я скажу правду, а то вы невесть что будете думать. Деньги понадобились мне для Джеммы. Вы видели ее фотографию, помните? — Бэрридж кивнул. — Она никогда не брала у меня денег, так как знала, что своих у меня нет, а деньги Роджера она не взяла бы ни за что на свете. Мы собирались пожениться, как только я закончу Оксфорд, но однажды я рассказал ей историю своего отца, и Джемма вообразила, что из-за нее это повторится со мной. Она решила, что Роджер будет против нашего брака и оставит меня без средств к существованию, если я поступлю по-своему. Разумеется, Роджер никогда бы этого не сделал, но мне никак не удавалось рассеять ее нелепое заблуждение. Она со мной не спорила, просто уклонялась от разговоров на эту тему, оставаясь при своем мнении, и упорно отказывалась познакомиться с Роджером. По-моему, она боялась, что Роджер будет держаться с ней свысока и я тогда окажусь перед необходимостью выбора между ней и человеком, от которого зависит мое благополучие. Если бы она жила в Лондоне, я все-таки как-нибудь познакомил бы их, но мы виделись урывками, когда она приезжала сюда или я — в Эдинбург. При таком положении вещей Джемма категорически отказывалась от моей помощи, хотя деньги были ей очень нужны: она жила с матерью и та была тяжело больна. Тайком от Джеммы я договорился с ее близкой подругой Анной Эверард, чтобы она дала мне знать, если дела станут совсем уж плохи. Положение осложнялось тем, что Роджер оплачивал все мои счета, а наличных денег у меня было не так уж много. То есть достаточно для меня, но не достаточно, чтобы оплатить счет из больницы, куда положили миссис Кембелл. Договориться, чтобы счет выписали на мое имя, я не мог: Роджер подумал бы, что я болен, и обязательно стал бы выяснять, что случилось. Конечно, следовало сказать ему правду, но мне тогда было неловко просить деньги для девушки, которую он даже не видел. В результате я дважды просил у Роджера деньги, не объясняя зачем, хотя во второй раз сделал это напрасно. Едва он дал мне чек, как Анна позвонила снова и сообщила, что операцию отменили. А в первый раз я сказал Джемме, что деньги мои, что я их выиграл. Потом Джемма отвезла мать на консультацию к доктору Кромбергу, который считается признанным авторитетом в своей области, и он сказал, что без операции она умрет. Об этом сообщила Анна, она разыскала меня и позвонила в отель. Я пожалел, что вернул тогда Роджеру чек, но делать было нечего, пришлось снова обратиться к нему. Что из этого вышло, вы уже знаете. На следующий день, по дороге к пещерам, я сознался Роджеру, для чего просил денег. Он знал о Джемме, то есть знал, что это моя девушка, и видел ее фотографию. Говорил, что она выглядит симпатичной. Когда я объяснил, почему Джемма отказывается приходить к нам домой и как обстоит дело с ее матерью, Роджер сказал, что мы оба ведем себя как неразумные дети. Сказал, что он, разумеется, оплатит лечение миссис Кембелл, а я должен привести к нам Джемму, и он постарается доказать, что не является таким извергом, как она считает. Потом… когда он уже умер, я договорился с Анной, что буду посылать ей деньги для Джеммы. Отец Анны адвокат и раньше, когда был жив мистер Кембелл, вел его дела. Анна уговорила отца представить дело так, будто это доходы от капитала, который мистер Кембелл в свое время вложил в прогоревшую фирму, якобы восстановившую теперь свое положение. Джемма ничего не смыслила в делах, и обмануть ее было очень просто — она поверила. Это было все, что я мог для нее сделать. Сам я прекратил с ней всякую связь, так как был не в состоянии объяснить, почему женился на Камилле, — для этого пришлось бы сказать, что я считаю себя убийцей.

Патрик взял стакан с темно-красной жидкостью и залпом выпил. Бэрриджу показалось, что это вино.

— Напрасно вы так пьете, — сказал он. — Мистер Рэморни был бы недоволен.

— Почему? — с удивлением спросил Патрик, потом догадался. — Это сок. Вишневый. — Он грустно улыбнулся. — Раньше я любил апельсиновый, но после смерти Луизы не могу на него смотреть.

Он поставил стакан на столик. Сенбернар широко зевнул и облизнулся.

— Ник намекает, что мой визит затянулся. Вы устали, Патрик. Отдохните, а мне надо кое-что обдумать.

И Джеральд Бэрридж принялся раскладывать отдельные кубики этой головоломки по своим местам, чтобы получить законченную картину.

Вместе с Бэрриджем в гостиную вошли Кроуфорд и Ли.

Предупрежденный Бэрриджем, Патрик в достаточной мере овладел своими чувствами, чтобы встретить их без открытого проявления враждебности.

Ли выглядел смущенным и растерянным, а на бледном лице Кроуфорда горели красные пятна; было очевидно, что он остро сознает всю неприглядность своего положения и это для него крайне мучительно.

Все трое выжидательно смотрели на Бэрриджа, который пододвинул массивное мягкое кресло к камину, на то же место, где сидел тогда, а рядом поставил пустое.

— Я буду рассказывать в той же последовательности, как рассуждал сам, — сказал он, — чтобы вы смогли оценить убедительность моих доводов. Из трех убийств одно было совершено на моих глазах, и я начну с него. В тот вечер я сидел на этом же месте, а мисс Олбени — там. — Бэрридж указал на пустое кресло. — Я хорошо помню, что она сама брала бокалы. Все присутствующие находились от нее на таком расстоянии, что возможность незаметно подсыпать в бокал яд была полностью исключена. Ситуация с Гловером такая же. Однако Луиза Олбени умерла, а Гловер попал в больницу, и исходя из этого инспектор Мортон сделал вывод, что кто-то все же умудрился отравить их. Я привык доверять тому, что вижу, поэтому я пришел к противоположному заключению: никто из присутствующих не подсыпал им яда, это могли сделать лишь они сами.

Кроуфорд скептически усмехнулся, а лицо Ли выразило откровенное разочарование.

— Однако я не считаю мисс Олбени самоубийцей, — невозмутимо продолжил Бэрридж.— Из этого следует, что раз сама она не всыпала яд в свой бокал, значит, яда там не было вовсе.

— И полицейский эксперт всего-навсего ошибся, установив наличие яда на осколках ее бокала и в бокале мистера Гловера, — сказал Кроуфорд с иронией.

— Этого я не говорил, — возразил Бэрридж. — Эксперт дал правильное заключение, но обратите внимание: исследованию подвергались остатки жидкости в бокале Гловера и осколки, повторяю, осколки раздавленного им бокала Луизы. Я тогда сразу бросился к ней, и поэтому Гловер оказался у меня за спиной. Мистер Ли, вы можете описать его движения? Постарайтесь быть точным.

— Я хорошо помню, как это было. Когда мисс Олбени закричала и упала на пол, он шагнул к ней, покачнулся, да… наступил на бокал — я отчетливо слышал хруст стекла. Потом поставил свой бокал на столик…

— Простите, я перебью вас. Он продолжал пошатываться?

— Да, он двигался с трудом.

— Постарайтесь вспомнить, как он держал свой бокал.

— Он пролил сок на пол, — подал голос Патрик.

— Да, теперь я вспомнил, — подтвердил Ли. — Когда он покачнулся, немного сока выплеснулось на пол.

— И попало на осколки бокала Луизы Олбени, — закончил Бэрридж, — чем и объясняются результаты экспертизы.

— Мистер Бэрридж, в ваших рассуждениях есть один изъян, — сказал Кроуфорд. — Мисс Олбени все-таки умерла.

— Этот факт не противоречит моей теории. Итак, в бокале мисс Олбени яда не было, а в бокале Гловера яд был, и подсыпал его туда он сам, предварительно определив безопасную дозу. Его движения были точно рассчитаны, и ему было не настолько плохо, как это выглядело со стороны. Закономерно возникает вопрос: зачем ему понадобилось травить себя? Отвечаю: затем, чтобы отвести от себя подозрение в отравлении мисс Олбени.

— Но вы же только что утверждали, что она вообще не была отравлена!

— Вы опять искажаете мои слова, мистер Кроуфорд. Отсутствие яда в ее бокале не означает, что она вообще не была отравлена.

— Вы говорите загадками.

— Здесь мы сталкиваемся с противоречием, — продолжал Бэрридж. — Причиной смерти Луизы Олбени явился обнаруженный в ее организме яд. У меня возникло определенное подозрение, и я обратился к специалисту. Теперь заметьте следующее: давая заключение, полицейский врач знал об обстоятельствах смерти, то есть заранее полагал, что яд должен быть быстродействующим. И еще остатки отравленной жидкости. Словом, он ошибся. Я проконсультировался у специалиста по ядам и выяснил, что существует яд, по всем признакам чрезвычайно близкий к находившемуся в бокале Гловера. — Бэрридж достал записную книжку, полистал ее и прочитал длинное латинское название, которое было для его слушателей пустым звуком. — Исследуя организм отравленного им человека, их легко спутать. Чтобы установить различие, надо провести специальные анализы, чего полицейский эксперт, имея данные о содержимом бокала Гловера, наверняка делать не стал. Возможно, он и вовсе не знал о существовании второго, очень редкого яда. Главное то, что этот яд, если принять смертельную дозу, действует примерно через три часа. Луиза Олбени умерла в начале восьмого — следовательно, яд попал в ее организм примерно в четыре. Она приехала из дома Гловера, и горничная утверждает, что они сели обедать как раз около четырех часов, причем позже, чем обычно. По дороге сюда мисс Олбени не заезжала к себе домой — у Гловера все было точно рассчитано, а такой крюк потребовал бы лишних тридцати-сорока, минут. Она должна была умереть в доме Карлайлов, а не в своем и уж тем более не в его машине. Когда они приехали сюда, Гловер, видя, что Луиза еще чувствует себя хорошо, стал тянуть время: увел вас, Патрик, в кабинет, потом пошел за шалью. Здесь с его стороны виден тонкий психологический расчет. Ему было известно пристрастие Луизы к театральным эффектам, поэтому он был уверен, что она скажет: «Вот убийца Роджера!» — не раньше, чем все рассядутся по своим местам и она полностью завладеет вниманием собравшихся. Подчеркиваю: всех собравшихся. Когда Гловер, проведя некоторое время в кабинете с вами, Патрик, вошел в гостиную, там отсутствовала леди Камилла. Патрик, вы были с ним вместе, подумайте: мог ли Гловер знать, что ее нет в гостиной?

— Да, мы видели, как она шла в столовую.

— Я так и предполагал! Поэтому Гловер вошел вместе с вами в гостиную, иначе придумал бы какой-нибудь предлог, чтобы не входить туда. Момент был рискованный: вдруг, когда он откроет дверь, Луиза укажет на него и воскликнет: «Вот идет убийца Роджера!» Очень эффектно. Однако отсутствие леди Камиллы помешало Луизе сыграть эту сцену. Луиза не собиралась лишать себя удовольствия видеть, какие чувства будет испытывать леди Камилла, когда узнает, что Роджера убили. Потом Гловер сразу же пошел за шалью: он боялся находиться в гостиной, а леди Камилла могла вернуться в любую минуту. Правда, Сирил Мортисс курил на балконе, но его можно было позвать. Дверь Гловер специально оставил открытой и возился на лестнице с шалью, пока не услышал, как Луиза говорит, что у нее кружится голова — головокружение было признаком скорого конца, ей оставалось жить три-четыре минуты. Бесспорно, Гловер сильно рисковал, но у него не было другого выхода, не убивать же ее в своем доме.