Чтение онлайн

Но когда Карлос принялся распаковывать лед, он услышал снаружи шум медленно подъезжающей кареты. Он прошел в кабинет, где окна выходили на террасу: так он мог следить за воротами, не обнаруживая себя перед кучером. Наконец он увидел, как она идет по аллее, обсаженной акациями, высокая и красивая, в черном платье и с небольшой, но густой вуалью, скрывавшей ее лицо. Вот она поднялась по трем каменным ступенькам. И он услыхал ее слегка встревоженный голос:

— Etes-vous la? [110]

Он вышел к ней, и в дверях кабинета они на мгновение замерли, не разнимая рук после пожатья, безмолвные и взволнованные.

— Какое чудесное утро! — наконец проговорила она, вся розовая от смущения.

— Чудесное утро, чудесное! — откликнулся эхом Карлос, не сводя с нее восхищенных глаз.

Мария Эдуарда опустилась в стоявшее у двери кресло; ей необходимо было успокоить сердце.

— Здесь все так удобно и очаровательно, — сказала она, окидывая неспешным взглядом кретоновую обивку кабинета, турецкий диван, покрытый ковром из Бруссы, заполненный книгами шкаф. — Я с удовольствием поселюсь здесь…

— Но я еще не поблагодарил вас за то, что вы приехали, — прошептал Карлос, по-прежнему не в силах отвести от нее восторженного взора. — Я еще не поцеловал вашу руку…

Снимая вуаль и перчатки, Мария Эдуарда рассказывала о дороге. Она показалась ей долгой и утомительной. Но разве это важно? Они переедут сюда, в это зеленое гнездышко, и никогда больше не вернутся в Лиссабон!

Она бросила шляпу на диван и поднялась с кресла, сияя радостью.

— Покажите же мне дом, я умираю от желания увидеть сокровища вашего друга Крафта!.. Ведь его зовут Крафт? Недаром фамилия «Крафт» по-английски означает «искусство»!

— Но я еще даже не успел поцеловать вашу руку! — повторил Карлос с молящей улыбкой.

Она протянула ему губы, и Карлос сжал ее в крепких объятиях.

Целуя ее глаза и волосы, он шептал ей, как он счастлив и что нынче, здесь, в старых стенах, где они отделены от всего мира, он еще сильнее ощущает ее своей…

Она со строгим и печальным выражением отвечала на его поцелуи и тихо спрашивала:

— Это правда? В самом деле, правда?

Правда ли это! Карлос не мог сдержать огорченного вздоха.

— Что я могу ответить? Я могу лишь повторить старые слова, которые сказал Гамлет: можешь усомниться во всем, можешь усомниться даже в солнце, но не сомневайся в моей любви…

Мария Эдуарда, ошеломленная силой его чувства, медленно высвободилась из его объятий.

— Пойдемте осмотрим дом, — сказала она.

Они поднялись наверх. Лестница показалась им темной и неприглядной, но комнаты, оклеенные светлыми обоями и устланные новыми циновками, с видом на реку и поля, были прелестны.

— Вы, разумеется, должны расположиться внизу, в комнатах, обставленных старинной мебелью… Но Розу с мисс Сарой можно прекрасно устроить здесь, наверху. Вы согласны?

Мария Эдуарда обошла все комнаты, открывая шкафы и пробуя мягкость матрасов, внимательная и заботливая к нуждам своих домочадцев. Ради них она даже потребовала некоторых улучшений. А Карлос следовал за ней, сияющий и умиленный, внимая ее распоряжениям, как будто он был всего лишь старым владельцем дома.

— Комната с двумя окнами, та, что дальше по коридору, больше подходит для Розы. Но малышка не может спать в этой необъятной кровати черного дерева…

— Мы ее заменим!

— Да, лучше заменить… И жаль, что нет комнаты побольше, где Роза могла бы играть в жаркие часы… Вот если бы не было перегородки между маленькими комнатками…

— Перегородку снесем!

Карлос в упоении потирал руки, готовый переделать весь дом; и она не отказывалась, желая устроить своих близких как можно удобнее.

Они спустились в столовую. И здесь, увидев знаменитый камин, отделанный резным дубом со стоящими по бокам двумя черными фигурами нубийцев с глазами из хрусталя, Мария Эдуарда нашла вкус Крафта несколько причудливым и даже странным… Но Карлос ведь и не уверял ее, что у Крафта вкус, как у древнего грека. Он — сакс, обожженный лучами южного солнца, однако в его странностях присутствует талант.

— О, какой изумительный вид! — воскликнула Мария Эдуарда, подойдя к окну.

Под окном на одной из клумб цвели маргаритки, на другой — ваниль, распространявшая сладкий запах. За клумбами раскинулся травяной ковер с плохо подстриженной и пожелтевшей от июльской жары травой, а между двумя большими деревьями, в их густой тени, стояла широкая скамья из коры пробкового дуба — для отдыха в жаркое время дня. Сплошной кустарник окружал сад с этой стороны плотной изгородью. За ней по склону холма карабкались другие фермы с укрытыми зеленью домами и возвышалась фабричная труба, а вдали сверкала синей глазурью река, неподвижная и залитая солнцем вплоть до гор на другом берегу Тежо, синеватых на фоне светлого летнего неба.

— Изумительно! — повторила она.

— Истинный рай! Я же вам говорил… Однако нужно как-то назвать наш дом… Но как? «Вилла Мари»? Нет. «Chateau Rose»? [111] Нет, нет! Это похоже на название вина. Нужно окрестить его как-нибудь особенно… Назовем его «Берлога».

Мария Эдуарда нашла это название в высшей степени удачным. Его следует непременно изобразить красными буквами на воротах…

— Непременно, и с эмблемой некоего зверька, — рассмеялся Карлос. — Эгоистичного зверька, счастливого в своей берлоге: «Прошу меня не беспокоить!»

Мария Эдуарда подошла к накрытому столу, с удивленной улыбкой рассматривая вазу с фруктами и поблескивающий среди цветов хрусталь.

— Свадьба в Кане Галилейской?

— Наша свадьба!

Мария Эдуарда залилась краской и поспешно склонилась над столом, делая вид, что выбирает клубнику и любуется розой.

— Хотите глоток шампанского? — предложил Карлос. — Со льдом? У нас есть лед, у нас есть все! И сам господь нас благословляет… Глоточек шампанского!

Она согласилась, и они пили шампанское из одного бокала, и вновь их губы слились в страстном поцелуе.

Карлос закурил, и они продолжили осмотр дома. Кухня, устроенная на английский манер, вся в изразцах, восхитила Марию Эдуарду. В коридоре ее внимание было привлечено развешанным на стене снаряжением для боя быков; посредине висела черная бычья голова, а вокруг — пики, шпаги, плащи из красного шелка, сохранившие легкое изящество в складках, и рядом желтая афиша с именем Лагартихо. Мария Эдуарда сказала, что все это напоминает ей праздничный фейерверк и радует глаз своим многоцветьем…

Но зато комната, предназначенная для ее спальни, когда Карлос привел ее туда, пришлась не по душе Марии Эдуарде из-за кричащей и чувственной роскоши. Дневной свет шел в спальню из залы со шпалерами, на которых изображалась любовь Венеры и Марса; в арочном проеме, соединявшем залу со спальней, висела тяжелая ренессансная лампа из кованого железа; и сейчас, в ярком сиянии солнца, спальня сверкала подобно оскверненному святилищу, превращенному в сладострастный уголок сераля… Вся она — и стены и потолок — была затянута золотистой парчой; на полу переливался живым золотом бархатный ковер, по которому должна была ступать нежными босыми ногами влюбленная богиня; на возвышении — ложе под балдахином, застеленное желтым покрывалом, расшитым золотыми цветами; на двери — плотные камчатные гардины, тоже желтые; все это сверкающее великолепие, казалось, приглашало к наслаждениям и трагическим страстям времен Лукреции или Ромео. И именно здесь добропорядочный Крафт, натянув на голову простыню из индийского шелка, еженощно спал свои семь часов в мирном одиночестве.