Чтение онлайн

Тут уже и Ардис не выдержал и предупредил земляка.

— Добавишь еще слово – пожалеешь.

Буря без спроса вышел из комнаты.

Ардис развел руками.

— Парень молодой, здоровый. Ему нужна женщина. Ты спроси Хазаила, почему к нам не пускают женщин?

На следующий день Сарсехим отправился в гости к знакомому смотрителю, надеясь выведать у него, где Бен–Хадад прячет Гулу и наследника. Тот радостно встретил старого друга и дружески посоветовал вавилонянину «не совать нос в эту грязную историю». Он, смотритель, конечно, не выдаст старого друга, чего нельзя сказать о других придворных. Каждый из них мечтает донести царю о чем-нибудь «существенном».

— Это существенное? – удивился Сарсехим.

— Младенец – наша надежда, – туманно ответил смотритель. – Он светится, словно божество. Он растет не по дням, а по часам. Играет с Ахирой и со щенками. Там много собак, так что никто из чужих не сумеет безнаказанно подобраться к этому месту.

Сарсехим не стал испытывать судьбу, и, чтобы загладить неловкость, обратился к хозяину с просьбой.

— Нет ли у тебя, дружище, на примете ладной и здоровой девки, пусть даже из продажных, которая могла утихомирить моего слугу из скифов? Парень страшно мучается, того и гляди выкинет какую-нибудь штуку – например, сбежит из-под охраны, тогда нам всем несдобровать.

— Ну, этого добра у нас в Дамаске навалом! – похвалился смотритель. – Тебе какую, подешевле, подороже.

— Ты не понял, – объяснил Сарсехим. – Парень страдает от неразделенной любви, а ты сам знаешь, какой пагубной может быть такая страсть. Ему нужно такая, чтобы взяла его за живое. Тут деньгами не поможешь.

— Ты имеешь в виду, что если девка ему не понравится, придется подыскивать другую, а платить заранее ты не намерен?

— Можно и так сказать, – согласился Сарсехим.

— А велика ли будет плата?

— Не обижу.

— В таком случае могу посоветовать тебе мою племянницу. Девица на выданье, ей надо зарабатывать на приданное, а как это сделать, когда воины ушли из города.

Сарсехим усомнился в искренности хозяина – не желает ли он подсунуть порченую смокву, однако тот предупредил – если девка не подойдет, то и платить ничего не надо.

Добираясь до злополучной казармы, Сарсехим удивлялся простодушию сирийцев, которые в преддверии грядущего нашествия озабочены тем, как помочь родственнице поскорее выйти замуж. Оставалось только руками развести и задуматься о человеческой глупости, чем Сарсехим и занялся в своей комнате, отделенной глухой стеной от других помещений, где располагались его спутники.

Ближе к вечеру Сарсехим потребовал ужин. Плешивый и одноглазый раб, вероятно, подобранный специально, чтобы досадить евнуху, приволок скудную пищу. Сарсехим забрал глиняную миску с кашей, пучок чеснока и пучок лука, ломоть хлеба и прогнал урода. Оставшись в одиночестве, покопался в своих запасах и достал кувшин с вином. Отведав вина, примирился с действительностью. Потом сполз со скамьи, улегся на циновку и задремал. Проснулся оттого, что с улицы в комнату без стука вошел громадного роста человек, с ног до головы укутанный в темный походный плащ.

Сарсехим еще успел развязно предупредить его – приятель, не ошибся ли ты дверью? – как в следующее мгновение гость, размотав бурнус, скинул его с плеч и бесцеремонно расположился на скамье.

Евнух тут же встал на колени и громко, чтобы было слышно, ударился лбом о высохший глинобитный пол. Со страху отметил, что плешивый раб, подметающий в комнате, жалеет воду для разбрызгивания. Это могло означать что угодно, но евнух, привыкший проникать взглядом в суть вещей, сообразил, что такая нерадивость не может быть случайной.

Час пробил. Сейчас его поволокут в подвал.

Бен–Хадад долго изучал спину Сарсехима, потом спросил.

— Долго будешь валяться?

Евнух осмелился поднять голову.

— Что желает великий государь?

Бен–Хадад хмыкнул.

— Зачем ты хотел видеть Гулу?

— Ты не поверишь, великий государь.

— Конечно, не поверю. Разве можно верить вестнику несчастья?

Сарсехим не мог скрыть удивления

— Государь желает сказать, что я плохо служил твоей милости?

— Нет, государь хочет сказать, что всякий раз, когда ты появляешься в Дамаске, здесь происходят странные вещи. Ты извилист, евнух, как извилисты твои хозяева, начиная с Закира и кончая Салманасаром, ты воистину посланец Эрры* (сноска: Бог чумы, часто прозвище Нергала, бога преисподней, супруга Эрешкигаль), но об этом после. Ты не ответил на мой вопрос.

— Я привез ей письмо от матери.

— Где оно? Я сам передам его Гуле.

Сарсехим встал, торопливо порылся в своих вещах и достал ларец. Изящно, как умеют только дворцовые евнухи, он с поклоном передал сундучок царю. Тот взял его и, даже не взглянув, отложил в сторону.

— Что еще?

У Сарсехима был готов ответ и на этот вопрос.

— Мошенница, сумевшая избежать испытания, просит передать, что она прощает сестру и не желает ей зла. Она желает ей благополучно разродиться и подарить тебе, великий царь, наследника–богатыря.

Лицо Бен–Хадада на глазах начало наливаться кровью, тем не менее, голос его оставался невозмутимым, и задушевным, как у льва, обращающегося к убегающей жертве – куда же ты мчишься, глупенькая?

— Почему ты, червяк, позволяешь себе называть царскую дочь мошенницей? Ты знаешь о Шаммурамат что-то постыдное? Что-то такое, что может позволить тебе оскорблять дочь твоего повелителя и жену знатного ассирийца?

Сарсехим опешил, мысли заметались.

— Она с детства отличалась дерзостью и буйным нравом?

Бен–Хадад усмехнулся.

— С каких пор живость характера дает право всякой мрази обвинять девушку из хорошей семьи в пронырливым нраве, подлости, коварстве и лжи?

Сарсехим растерялся. Он впервые не нашел ответ. Так и стоял перед царем с упрощенным, недоуменным лицом. Его немота вовсе не рассердил царя, напротив, Бен–Хадад терпеливо ждал. Наконец царь первым нарушил тишину.

— Скажи, евнух, почему ты не сумел доставить Шаммурамат в Дамаск? Зачем угодил в засаду ассирийцев?

Этот вопрос окончательно лишил евнуха дара речи.

Он неопределенно развел руками, только потом, сообразив, что молчание в присутствии царя может дорого обойтись его пупку, сослался на богов.

— Так решили боги.

Бен–Хадад кивнул.

— Возможно, – царь кивнул и надолго задумался.

Мысли его были далеко – где, евнух, как ни старался, не мог угадать. Неожиданно Бен–Хадад признался.

— Гула ударила Ахиру, – у царя на глазах выступили слезы.

— Это великая беда, но царевну можно понять… – залепетал в оправдание евнух. – Возможно, он пытался предъявить свои права?..